Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

высшего. Это подразумевает, что для человека нет предопределенного места, но вместо этого существует почти сверхъестественная позиция извне, над и рядом со всеми остальными вещами, героическая позиция наблюдателя и зеркала мира. Такова была точка зрения Шарля де Бовеля (1475–1566). Посвятительное послание в его Liber de Sapiente («Книга о мудреце») начинается словами: «Рассказывают, что когда Пифийского Аполлона спросили, в чем заключается истинная и превосходнейшая мудрость, он ответил: „Человек, познай себя“». Он добавляет, что поскольку в Псалмах говорится, будто величайшая глупость, на которую способно человечество, — это незнание самого себя, то очевидно, что для человека познать себя — значит познать нечто поистине возвышенное.

Возвышенный взгляд на человеческую природу, взращенный гуманизмом Возрождения, столкнулся со своим высокомерным противовесом в Реформации XVI века и мрачном утверждении протестантами падшей природы человечества, ставшей результатом грехопадения Адама в Эдеме. Например, ключевое учение кальвинизма гласит, что безнадежная испорченность и бессилие человека могут быть уврачеваны только благодатью Божьей; красивые фразы Пико и Бовеля лживы, ибо человек рождается смертельно больным и может быть спасен только через крестную жертву Христа. В менее апокалиптических выражениях рациональный скептицизм Мишеля де Монтеня (1533–1592) также способствовал развенчанию притязаний традиции «достоинства человека»; он указывал, что те, кто приписывал людям уникальное превосходство на том основании, что они стоят прямо и могут смотреть на звезды, в то время как звери низко склоняют головы и смотрят только на землю, забыли о верблюдах и страусах, чья прямая осанка и более длинная шея делают их ближе к звездам, чем человек.

Гуманисты Возрождения были христианами, по крайней мере по своему вероисповеданию и религиозной практике, что бы они ни думали про себя, поскольку вне религии жизни не существовало. Но, без сомнения, подавляющее большинство из них в достаточной мере верили в христианское учение, чтобы считать величайшим благом для человечества обретение небесного царства после смерти или, по крайней мере, не слишком обременительное пребывание в чистилище для очищения от грехов, нажитых в силу несовершенства человеческой природы и под давлением несправедливого мира. Аристотель учил, что высшее благо, summum bonum, — это счастье, eudaimonia, и эпоха Возрождения отождествила его с вечной жизнью в предстоянии Богу, обещанной верным и добродетельным в качестве награды. Однако вполне в духе гуманистического оптимизма было полагать, что, хотя истинное блаженство может быть лишь посмертным, как только что было описано, тем не менее некое подобие счастья достижимо и в этом мире — как отражение или подражание (конечно, ущербное и несовершенное) высшему посмертному счастью. Официально, так сказать, считалось, что оно более всего доступно мудрым и образованным людям, чьи отношения с Богом в этом мире образцовы; однако искусство Возрождения рисует более щедрую картину источников удовольствия и радости, не в последнюю очередь — в созерцании красоты.

Следует помнить, что в первые века истории своей религии христиане ожидали скорого возвращения Мессии и установления Царства Божьего. Святой Павел обещал, что «святые не увидят тления» — то есть любые умершие святые, например мученики, не истлеют в могиле — до парусии, или Второго пришествия. Вот почему Писание учит, что человек должен раздать все, что имеет, ибо имущество в Царстве не понадобится; не должен строить планов («не заботиться о завтрашнем дне»), ибо завтрашнего дня нет; и не должен жениться, поскольку нет ни времени, ни смысла заводить семью. Анахореты и исихасты, бежавшие в пустыню, чтобы избежать искушения и исполнить эти предписания, были в числе тех немногих, кто пытался жить в соответствии с ними. Но когда в IV веке н. э. христианство стало официальной религией Римской империи, а тела святых, извлеченные из могил для помещения в храмы, где они, как ожидалось, должны были стать источником чудес, оказались истлевшими, потребовалось новое теоретическое обоснование — и для этого из неоплатонизма была заимствована доктрина о бессмертии души.

Но это была не единственная потребность. Библейские заповеди оказались невыполнимыми в повседневной жизни, поэтому пришлось заимствовать этические воззрения, более приспособленные к обычной человеческой жизни в миру. Единственным местом, откуда их можно было заимствовать, была «языческая» философия. Святитель Василий Великий, архиепископ Кесарийский (330–379), показал, как: в своем «Слове к юношам о том, как пользоваться языческими сочинениями» он советовал избирательно использовать труды языческих философов в качестве подспорья для размышлений о добродетели, говоря, что если они выберут тексты, согласующиеся с христианством, и будут смотреть на них как на «отражение солнца в воде, прежде чем увидеть само солнце», это принесет им пользу. Другие Отцы Церкви последовали его примеру, в целом предпочитая стоицизм и платонизм аристотелизму и эпикуреизму в качестве источников вдохновения. Этические взгляды Аристотеля были реабилитированы Фомой Аквинским; но в эпоху Высокого Возрождения объектами восхищения стали Цицерон и Сенека, а Эразм Роттердамский (1466–1536), в частности, утверждал, что Цицерон посрамляет многих христиан и заслуживает того, чтобы его именовали «святым Цицероном». Подобные взгляды были широко распространены, что побудило одного комментатора утверждать, будто Бог позволил сочинениям язычников сохраниться именно для того, чтобы они служили укором христианам за их собственные недостатки в сравнении с ними.

Однако этот спор отнюдь не был односторонним. Размышляя о языческой моральной философии, Салютати заметил, что древние пеклись о внешних поступках, тогда как христианство обращено к внутренней совести. Другие шли еще дальше, утверждая, что для язычников этический выбор зависел от разума, тогда как для христиан важно куда более высокое явление — действие в них Святого Духа. В конечном итоге это привело некоторых мыслителей к отрицанию мысли о том, что античная этика и христианство совместимы и могут быть взаимно полезны. Маттео Боссо (1427–1502) утверждал, что философия ничего не может предложить в вопросах этики, поскольку в ней нет божественного света Христовой мудрости. Лоренцо Валла и другие разделяли это мнение. Когда в середине XVI века укрепилась Реформация, к ним в этом взгляде присоединился ряд протестантских теологов.

Но протестанты были разделены по этому вопросу так же, как и их римские оппоненты. Лютеранин Филипп Меланхтон (1497–1560) полагал, что хотя Грехопадение и необходимость искупления через веру во Христа являются центральными положениями христианства, тем не менее использование разума для постижения естественного закона и следования ему во плоти согласуется с волей Божьей, поскольку Бог наделил человека разумом именно для этой цели. Сам Лютер, вслед за святым Павлом, проводил различие между тем, что принадлежит Богу, и тем, что принадлежит кесарю, подразумевая, что в земной жизни необходимо следовать велениям нравственного разума. В результате, благодаря Меланхтону, некоторые протестантские проповедники и педагоги сочли себя вправе использовать языческую философскую этику