Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

профессорами в университетах — так, например, Гуарино стал профессором греческого языка в Феррарском университете.

Для общества, однако, было благом, что люди, получившие гуманистическое образование, чаще становились канцлерами городов-государств или папскими секретарями, нежели университетскими профессорами, поскольку они привносили в государственные дела широту взглядов и более обширные горизонты своего образования. И не только канцлеры и секретари, но и сами правители и папы получали подобное образование, причем многие из них, в свою очередь, становились покровителями гуманистического просвещения и культуры.

В середине XV века изобретение Иоганном Гутенбергом печатного станка с подвижными литерами дало мощный толчок книготорговле; в течение нескольких десятилетий в каждом крупном европейском городе появилось одно или несколько печатных предприятий, и к концу века из-под их прессов вышло, по оценкам, около двадцати миллионов томов, включая сотни изданий классических текстов, переведенных и отредактированных гуманистами. Но на самом деле книжное дело процветало и до этого: спрос на писцов и переписчиков быстро рос, и вводились новые формы письма, призванные сделать переписывание более быстрым и разборчивым. Замысловатый готический шрифт, вполне устраивавший монастырские библиотеки и богатых частных коллекционеров, уступил место разновидности минускула, изобретенного Браччолини (он полагал, что оригинальный минускул был римским, хотя на самом деле он был каролингским), а также популярному и широко использовавшемуся гуманистическому курсиву, созданному Никколо де Никколи (1364–1437). Никколи был одним из гуманистов, процветавших под покровительством Козимо де Медичи Старшего, и к своим каллиграфическим новшествам он добавил успешный прием деления текстов на абзацы и главы с оглавлениями в начале. Когда книгопечатание только начало распространяться, курсив Никколи стал наиболее часто выбираемой формой шрифта. Впрочем, именно минускул Браччолини является предшественником тех видов шрифта, которые наиболее знакомы нам сегодня.

Связь гуманизма с философией в эпоху Возрождения наиболее отчетливо прослеживается в этике и политической теории, которые вместе с «экономикой» (домоводством) составляли единое целое. Источником такого взгляда послужил ряд текстов Аристотеля: «Никомахова этика», «Политика» и труд под названием «Экономика», приписываемый Аристотелю, хотя и не принадлежащий ему (его неизвестного автора поэтому называют Псевдо-Аристотелем). Сам Аристотель описывал этику и политику как единое целое, и его более поздние комментаторы последовали его примеру, признав это тройственное сочетание направлений исследования «практической философией». В эпоху Возрождения как аристотелики, так и платоники продолжили эту традицию, и она сохранялась вплоть до XVII века.

Этот взгляд казался вполне естественным, поскольку каждая из областей логически соотносилась с другими: индивид, дом и государство были соответствующими темами этики, экономики и политической теории. Альберт Великий описывал связь между ними через систему отношений индивида: отношение человека к самому себе, отношение человека в его домашних связях к своей семье и отношение человека в его гражданских связях к обществу. Ученик Альберта Фома Аквинский развил это представление о естественной социальности человека в своем комментарии к «Никомаховой этике» Аристотеля, и это воззрение оставалось господствующим на протяжении всей эпохи Возрождения.

Эпоха Возрождения привнесла во все это обостренный интерес к самой человеческой природе, поскольку именно она служила основой практической философии. Петрарка претендовал на то, чтобы быть первым, кто отвернулся от оплакивания бедственности человеческого удела — этой «юдоли плача», на которой сосредоточивалось средневековое христианство, — и вместо этого стал воспевать человеческое достоинство. Он сделал это в своем трактате De Remediis Utriusque Fortunae (переведенном Сюзанной Добсон в 1791 году как «Взгляд Петрарки на человеческую жизнь»), мудрой и часто остроумной серии из 254 диалогов, через которую красной нитью проходит стоическая тема скромности и стойкости.

Тема «достоинства человека» за некоторое время до этого поднималась папой Иннокентием III (1160–1216), кто в предисловии к одному из своих сочинений о бедственности человеческого удела писал, что намеревается уравновесить свое изложение этой темы чем-то более позитивным, однако руки у него до этого так и не дошли. Петрарка и Пико делла Мирандола были лишь двумя из тех, кто принял этот вызов: за ними последовали другие трактаты, которые, в свою очередь, вызвали возражения оппонентов, повторявших мысль о том, что земная жизнь во плоти — это всё что угодно, только не достоинство и счастье. Одним из таких оппонентов стал Поджо Браччолини в своем сочинении De Miseria Humanae Conditionis («О бедственности человеческого удела»).

Обсуждение природы человека предполагало сопоставление людей с другими животными. Общим местом стала идея о том, что человек — это «пасынок природы», поскольку он единственный среди всего творения рождается на свет беззащитным и нагим, без когтей и острых зубов, без быстроты ног или защитного панциря и так далее — но со своим единственным даром: разумом. Фичино утверждал, что обладание разумом делает человека богоподобным, ибо с его помощью он может использовать все преимущества, которыми обладают животные — силу быка, быстроту лошади, овечью шерсть, чтобы согреться, — в то время как животные могут пользоваться лишь тем единственным преимуществом, которое даровала им природа.

Превосходство человека в этих отношениях не осталось неоспоренным. Францисканский монах, принявший ислам, Ансельм Турмеда, который под именем Абдаллах ат-Тарджуман стал визирем или секретарем в Тунисе, написал остроумный рассказ о споре между собой и ослом о том, кто из них благороднее. Турмеда указывает, что люди строят дворцы и города; осел отвечает, что пчелы и муравьи делают то же самое. Турмеда говорит, что люди едят плоть животных; осел возражает, что черви едят плоть человека в могиле. Спор продолжается без какого-либо преимущества для человека, пока Турмеда — очевидно, все еще пребывая в своем прежнем, францисканском расположении духа, — не указывает на то, что Бог вочеловечился, тем самым заставив осла уступить.

Воплощение Христа считалось главным аргументом в прославлении достоинства человека: ведь сам Бог прославил человеческую природу, став человеком ради осуществления своего вселенского замысла. Существовали и параллели, достойные воспевания: подобно Троице, человеческая душа состоит из трех частей — ума, памяти и воли. Платоник мог бы слегка скорректировать это, сославшись на разум, дух и вожделение Платона как на три части души. Николай Кузанский утверждал, что человеческое воображение и созидательные способности были отражением божественной силы творения мира; человек был божеством своего собственного сотворенного мысленного мира. Книга Бытия в Ветхом Завете приводилась в качестве доказательства того, что Бог сделал самого человека богом в подлунном мире, дав ему владычество над всем сущим.

Возможно, логическим пределом этих все более самодовольных представлений о достоинстве человека как почти божественного существа стал взгляд Пико о том, что человек способен создать себя сам, может стать кем угодно по своему выбору и может занять любое положение в общей системе вещей — от самого низшего до самого