Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

в отрасли. Бывшую рисовальную школу, реорганизованную в Государственную художественно-промышленную мастерскую печатного дела, в марте 1919 года возглавил Сергей Герасимов[1098]. Он собрал замечательный коллектив, где работали художники М. А. Добровo, И. Н. Павлов, Н. М. Чернышовo, А. Г. Якимченкоo, М. В. Маторинo и другие. Знаменитый Сергей Глаголь (Голоушев) преподавал анатомию, а историю искусств читал Н. С. Моргуновo. В мастерской осваивали профессии около 200 человек[1099]. Обстоятельства смены руководителя мастерской точно неизвестны, но, возможно, именно здесь таятся истоки неприязни, которую Герасимов и Модоров в дальнейшем испытывали друг к другу. Через четверть века история повторится с куда большим резонансом, когда Модоров придет на смену Герасимову в руководстве Суриковского института.

Следы конфликта, сопровождавшего увольнение Герасимова, чувствуются в докладе, сделанном весной 1924 года новым заведующим Модоровым заводоуправлению 1-й Образцовой типографии[1100]. В нем говорилось: «Школа за первые три месяца текущего года претерпела существенные изменения в положительную сторону, учение поставлено удовлетворительно, дисциплина усилена, состав техноруков обновлен, различные материальные потребности обслужены удовлетворительно. Одно плохо, и самое главное – инвентарь школы недостаточен количественно, не разнообразен и качественно ниже среднего…»[1101] И далее Модоров сообщает, что им «выполнено полностью» некое ранее вынесенное постановление комиссии, составленной из представителей полудюжины партийных, комсомольских, советских и общественных структур: «Сменены: преподаватель рисования, преподаватели общеобразовательных предметов и инстр<укторы>, которые вызывали сомнение среди учащихся»[1102]. Руководителем по рисованию при Герасимове был Николай Чернышов. Его заменил ахрровец Соловьёв[1103]. Отныне их пути будут пересекаться везде, где Модорову доведется заниматься педагогической работой. Из прежнего состава преподавателей Модоров оставил только юного Маторина, однако вскоре и с ним дороги разошлись. Возможно, такая радикальная перестройка жизни школы была связана с борьбой за 1-ю Образцовую типографию между двумя разными ведомствами: Мосполиграфом и Госиздатом. Нэп обусловил настоящий бум в издательском деле. На фоне царившей в стране «типографской разрухи»[1104] бывшее сытинское производство, несмотря на потери, понесенные за революционные годы, было лакомым куском, выглядело образцовым, что и отразило его новое название. Федор Модоров снова оказался в родной стихии: на остроактуальном направлении, в обстановке, отлично ему известной. Снова он рыскал по Москве, собирая «мелкий инвентарь», пудами закупал шрифты, пособия, переоборудовал кабинеты и учебное производство, искал для него заказы. Используя мстёрский опыт, создавал новую структуру управления с привлечением учащихся[1105]. И опять эта кипучая энергия и очевидные для всех результаты работы находили позитивный отклик. В плане руководства типографии на июль – октябрь 1924 года в отношении школы было намечено «поддерживать установившиеся за последнее время удовлетворительные общие и производственные условия»[1106].

Кроме сходства обязанностей Модорова на новом месте службы с его мстёрским прошлым, было одно существенное различие. В Мстёре Модоров целиком посвящал себя коммуне. Теперь ему приходилось делить время между школой и умножающимися день ото дня делами АХРРа. В этом напряженном графике летом мелькнула возможность всей семьей побывать на родине. По всей видимости, это был первый случай вернуться в Мстёру после осенней драмы 1922 года. Легко представить, с какими чувствами Модоров ждал встречи с родными местами. В письме к тестю он писал: «Добрались мы хорошо – дочка вела себя прекрасно. К приезду поезда на ст<анции> Мстёра уже ждали нас лошади. Около 6 ч<асов> утра мы были дома. Первые дни устраивались, разбирались в разных вещах… и теперь блаженствуем на чистом воздухе, без шума и стука битого трамвая. Хорошо в провинции отдохнуть после трудов праведных, а особенно, выбравшись из такого лабиринта, как Москва, как-то сразу перерождаешься. Я целую неделю никак не мог приняться за работу – лежал целыми днями на траве, да и сейчас что-то туго идет дело. Всё пьем молоко, чай, едим ягоды или варенье и занимаемся обедами и ужинами. Словом, пока о Москве не скучаем»[1107], – заключал Модоров свою пастораль. Зато столица скучала по нему, приготовляя очередные заботы.

Федор Модоров. Портрет Ивана Никитича Кондрашёва. 1923. Из собрания О. К. Карасёвой

Четырнадцатого декабря 1924 года в Музее изящных искусств состоялся вернисаж «выставки одной картины». Экспонировалось огромное многодельное полотно Исаака Бродского «Торжественное открытие II конгресса Коммунистического Интернационала»[1108], в «аранжировке» большого количества подготовительных материалов к картине, на создание которой у автора и его помощников ушло четыре года[1109]. Выставка проходила под эгидой АХРРа[1110], вокруг нее было много шума, в том числе критики в адрес Бродского и организаторов. «…Вхутемасовцы устроили несколько „буйных“ разговоров, после которых около картины пришлось поставить барьер, а около барьера – надежную охрану»[1111], – вспоминал Кацман. В музее и в Академии художественных наук было проведено два «шибко ругательных»[1112] диспута. До этого ленинградский живописец никакого отношения к АХРРу не имел, если не считать участия в экспозиции 2-й Красноармейской выставки 1923 года. И не он пришел к героическим реалистам, а они к нему. В произведении Бродского ахрровцы увидели воплощение того, к чему стремились сами. «Торжественное открытие II конгресса Коммунистического Интернационала» как бы уточняло направление развития их художественных поисков. Успех картины – пусть и скандальный – стимулировал в недрах АХРРа критику так называемого этюдизма и предлагал в качестве альтернативы создание законченных произведений советской тематики с продуманной и сложной композицией. Чуткая к конъюнктуре верхушка Ассоциации среагировала на бурную, разноречивую реакцию публики и в деловом смысле: появилась идея издать коммерческий тираж репродукций с работы Бродского. Отсюда берет начало история издательства[1113] и Производственного бюро АХРРа, организованного позднее[1114]. Модоров активно подключился к работе этих структур на самом раннем этапе.

Художники АХРРа на VII выставке АХРРа. Фото. 1925. РГАЛИ

Восьмого февраля 1925 года АХРР открыл VII выставку картин и скульптуры под тем же названием, что и предыдущая: «Революция, быт и труд». По мысли устроителей, она демонстрировала движение Ассоциации по пути к тематической картине. Участников приглашали через центральную прессу, и претенденты со всех концов страны завалили выставком конкурсными работами. Из двух тысяч жюри отобрало 375. Среди них было три картины Модорова. Работу под названием «Шеф идет», навеянную воспоминаниями о Мстёрской коммуне, впоследствии репродуцировали в открытке[1115]. Вернисаж в Музее изящных искусств был обставлен как государственное мероприятие: речи у подножия копии микеланджеловского Давида произносили нарком Луначарский и президент ГАХН П. С. Коган. Что-то случилось с электричеством, и митинг освещался одиноким огоньком свечи, которую высоко над головой держал Евгений Кацман. В дворцовых интерьерах музея экспозиция ахрровцев смотрелась более чем аскетично. «Золоченые рамы не были тогда в моде», считались проявлением буржуазных вкусов. Приняты были «тонкие рамы некрашеного дерева», в лучшем