Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

корпус. Вот. Танковый. Начальник штаба передового отряда. — Он посмотрел на Захара. Долго. — А это что у тебя?

— ЗИС. Захар. Трофейный. Наш, у немцев отбитый.

— Серый, — сказал Рудаков.

— Серый. Перекрасить нечем.

Рудаков обошёл Захара. Медленно. С палкой. Смотрел на краску. На пятна. На крест, проступающий сквозь зелень. Постучал палкой по крылу. Послушал.

Колька видел, как у него в лице что-то складывается. Как у Бельского на мосту у Бережного. Как деталь к детали.

— Серый, — повторил Рудаков. — Немецкий серый. С крестом. — Он повернулся к Кольке. Глаза у него стали другие. Не весёлые. Бешеные. — Бирюков. Ты мне скажи. Ты ночью ездишь?

— Езжу.

— С фарами?

— Без фар езжу.

— А с фарами?

Колька посмотрел на него.

— С фарами тоже могу, — сказал он.

Рудаков стоял, опираясь на палку. Смотрел на Захара. На серую краску.

— Сегодня ночью, — сказал он, — мне нужно взять один мост. Через Дон. Выше Калача. Целым. Немцы его держат. Охрана. Заряды под настилом. Если поймут, что мы идём, взорвут. Если не поймут… — Он помолчал. — Мы пойдём с фарами. Колонной. Как свои. Как будто немцы отходят. Как будто учебная часть. Наглостью. Понимаешь?

— Понимаю.

— Головной машиной, — сказал Рудаков, — мне нужно что-то, что издалека, в свете фар, похоже на немца. На ихнее. Серое. С крестом.

Он посмотрел на Кольку.

— Довезёшь, Колька?

Колька смотрел на Рудакова. На палку. На ноги, которые хирург в Москве не дал отнять. На глаза.

Потом посмотрел на Захара. На серую краску. Которую нечем было перекрасить. Которую он не хотел перекрашивать. Потому что Валя писала по серому.

Свои штурмовики стреляли по этой краске в июле. Мишка-часовой кричал «хенде хох». Танкист вчера поворачивал башню.

А теперь эта краска была пропуском.

— Довезу, — сказал Колька.

Рудаков кивнул. Один раз.

— Знал, — сказал он. — Знал, что довезёшь. Ты ж у меня шофёр что надо.

Он повернулся и пошёл к хате. С палкой. Медленно. На крыльце обернулся.

— А шлем, — сказал он, — пусть у артистки. Ей идёт. Я в газете видел.

Глава 18

Стёпку Колька оставил с ротой.

Стёпка не спорил. Стоял у Учёта, держал верёвку, смотрел, как сапёры лезут в кузов Захара. Двенадцать человек. С автоматами, с ножницами для проволоки, с толовыми шашками в сумках. Молодые, молчаливые, в белых халатах поверх шинелей.

— Вы вернётесь? — спросил Стёпка.

— Вернусь.

— Вы знаете?

Колька посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Не знаю. Но вернусь.

Стёпка подумал.

— Это как с Валей, — сказал он. — И с папкой.

— Как с Валей.

Стёпка кивнул. Отошёл. Учёт пошёл за ним.

Лукич залез в кузов последним. С вещмешком. Колька не спрашивал. Лукич сказал сам, не дожидаясь:

— Я при имуществе. Машина ротная. Я при ней.

Сапёры подвинулись. Лукич сел у кабины, спиной к брусу, на ящик с дисками.

— Пантелей Лукич, — сказал Бельский снизу. — Это не ваше дело.

— Моё, — сказал Лукич. — У меня там кумач.

Бельский посмотрел на него. Ничего не сказал.

Рудаков сел в кабину справа.

Залез тяжело. Сначала палку. Потом левую ногу. Потом руками за стойку, подтянулся, втащил правую. Сел. Выдохнул. Лицо у него было мокрое, хотя мороз был за десять.

— Не смотри, — сказал он. — Смотри на дорогу.

Колька смотрел на дорогу.

Колонна стояла в балке. Захар головной. За Захаром пять танков. Тридцатьчетвёрки, белые, полосатые. За танками бронемашины. Грузовики с пехотой. Ещё танки. Всего, Колька посчитал, вёрст на полторы.

— Фары, — сказал Рудаков.

Колька включил фары.

Два жёлтых луча легли на снег впереди. Длинные. Яркие. Колька не ездил с фарами с прошлого лета. Захар за десять месяцев не включал их ни разу.

Свет лежал на снегу, и снег в нём блестел.

Колька почувствовал себя голым. Как будто снял гимнастёрку на морозе. Как будто вышел на середину поля и стоит, а на него все смотрят.

Сзади, один за другим, зажглись фары танков. Бронемашин. Грузовиков. В зеркале колонна светилась. Вся. Цепочка огней, вёрст на полторы, по балке, по степи.

— Не дёргайся, — сказал Рудаков. — Я вижу, как ты дёргаешься. Едем, как хозяева. Немцы с фарами ездят. Немцы ничего не боятся. Ещё неделю назад ничего не боялись. Вот и мы так.

— А если поймут?

— Поймут, — сказал Рудаков. — Обязательно поймут. Вопрос когда. Надо, чтобы поняли, когда мы уже на мосту. Вперёд.

Колька тронул Захара.

Ехали по дороге. По настоящей. С вешками. С указателями.

Немецкими.

Колька читал указатели в свете фар. Чёрные буквы на белых досках. Стрелки. Он не знал немецкого. Знал несколько слов, из той жизни, из ралли, из Германии, где были этапы. По стрелкам понимал: туда.

На развилке у хутора стоял немецкий пост.

Колька увидел его издалека. Будка. Шлагбаум, поднятый. Костёр за будкой. У костра двое. В шинелях. С винтовками.

Один встал, когда колонна подошла. Вышел на дорогу. В свет фар. Поднял руку. Лицо молодое. Заспанное. Без страха.

— Не тормози, — сказал Рудаков тихо. — Тормози, как немец. Немец тормозит лениво.

Колька сбросил газ. Лениво. Захар покатился. Медленно.

Немец посмотрел на Захара. На серую краску. На крест. Махнул рукой. Проезжай.

Колька проехал. Мимо будки. Мимо костра. В трёх шагах от немца.

Сзади шли танки. Колька смотрел в зеркало. Немец стоял у дороги. Смотрел, как идут танки. Белые, полосатые. С фарами. Он, кажется, что-то кричал второму, у костра. Показывал на танки. Второй махнул рукой.

Танки прошли.

— Трофейные, — сказал Рудаков. Он смотрел в своё зеркало. — Он думает, трофейные. Наши танки, немцами взятые. Учебная часть. Своих гонят. — Он засмеялся. Тихо. — Наглость, Бирюков. Наглость — второе счастье.

— А первое?

— Первое — шофёр, — сказал Рудаков. — Который фары не боится.

Мост показался через час.

Сначала Колька увидел реку. Чёрную полосу внизу, в свете фар. Лёд у берегов, белый. Посередине вода, тёмная, дымящаяся на морозе.

Потом мост.

Длинный. Деревянный, на сваях, на быках. С перилами. Через Дон, через пойму.

На этом конце моста стояла охрана. Блиндаж у въезда, накат из брёвен. Пулемёт на бруствере, ствол накрыт чехлом. Будка. Шлагбаум. Опущенный. Люди. Пятеро.