Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

Помолчал.

— Слушай, Бирюков, — сказал он. — У тебя девушка есть?

Колька посмотрел на него.

— Есть, — сказал он. — Не знаю где.

Рудаков кивнул. Как будто так и думал.

— Это не та артистка?

— Не та.

— Я так и думал, — сказал Рудаков. — Артистка не для тебя. Артистка для газеты. — Он подумал. — А эта где?

— Ранили её. Здесь. На том берегу. В августе. На переправе. Регулировщица.

Рудаков посмотрел на тот берег. В темноту. Где-то там, за рекой, за снегом, был спуск, и бугорок, и воронка.

— Здесь, — повторил он.

— Здесь.

— А ты её отсюда, значит, в августе, — сказал Рудаков.

— Отсюда.

— А теперь сюда же. С фарами.

Колька не ответил.

Рудаков посидел. Потом встал. Опираясь на палку. На Колькино плечо.

— Найдёшь, — сказал он. — Ты ж находишь. Меня нашёл. Мост нашёл. Найдёшь.

— Это вы меня нашли.

— Неважно кто, — сказал Рудаков. — Нашлись.

Он пошёл к штабной машине. Медленно. Палка стучала по мёрзлой земле. На полдороге обернулся.

— Бирюков. Я тебя к награде. За мост. Не отказывайся. Это я не тебе. Это я Захару.

— Захару можно.

— Вот, — сказал Рудаков. — Вот и я говорю.

Он ушёл.

Колька сидел.

Кумач лежал на коленях. Красный. Он развернул его. Немного. Посмотрел. Ткань была в пыли, в саже, в масле. С одного края порвана, где ветер рвал. Посередине, Колька только сейчас увидел, химическим карандашом, мелко, Лукичовым почерком, кривым, хозяйским:

«Да здравствует 1 Мая».

И зачёркнуто. Одной линией. А ниже, простым карандашом, свежо, буквы ещё блестели:

«Получено. Подпись. Число».

Колька сидел и смотрел на кумач.

Потом засмеялся. Тихо. Один. В темноте. У разбитого Захара. На берегу Дона. Напротив того спуска.

Свернул кумач. Аккуратно. По краю. Как Лукич.

Понёс к кухне. Отдать.

Лукич сидел у огня. Не спал. Посмотрел на кумач в Колькиных руках.

— Прочитал? — спросил Лукич.

— Прочитал.

— Первое мая это я в октябре, — сказал Лукич. — На левом берегу. Думал: напишу, раз не написал. Начал. А потом думаю: какое Первое мая, ноябрь на носу. Зачеркнул. — Он помолчал. — А низ сегодня. Карандашом твоим, Степановым. Ты его в кабине оставил.

— Получено.

— Получено, — сказал Лукич. — Кольцо получено. Калач получен. Подпись. Число.

Он взял кумач. Положил в вещмешок. Завязал.

— Ещё пригодится, — сказал Лукич. — Красное, оно всегда пригодится.

Глава 19

Лобового стекла у Захара не было три недели.

Сначала Колька ездил так. Как Дуська ездила осенью сорок первого, «на ветерке». Только Дуська ездила в сентябре. А в декабре ветерок в донской степи был такой, что через полчаса брови у Кольки становились белые, ресницы слипались, а щёки переставали быть щеками. Становились чем-то деревянным, чужим, приставленным к лицу снаружи.

Стёпка сидел справа, замотанный в румынский брезент по самые глаза. Двойной. Тот самый, с повозки.

— Батя, — говорил он из брезента. — У вас нос белый.

Колька тёр нос варежкой. Ехал дальше.

На четвёртый день Лукич не выдержал.

Он пришёл к Захару утром с листом фанеры. Где взял, не сказал. Фанера была толстая, трёхслойная, с одного края горелая, с другого с немецкими буквами по трафарету. Лукич приложил её к рамке лобового. Померил. Отложил. Достал из кармана нож.

— Ты чего, Лукич?

— Ничего, — сказал Лукич. — Технику безопасности делаю.

Он прорезал в фанере щель. Длинную, узкую, в ладонь высотой, на уровне глаз. Поставил фанеру в рамку. Прикрутил проволокой. Отошёл. Посмотрел.

Захар стоял с фанерой вместо стекла и смотрел на мир через щель. Как танк. Как дот.

— Амбразура, — сказал Равиль. Он шёл мимо с канистрой и остановился. — Захар теперь крепость, Батя. Его теперь штурмом брать.

— Не нравится, не езди, — сказал Лукич.

Колька залез в кабину. Сел. Посмотрел в щель. Степь была видна. Белая, плоская. Полоса степи шириной в ладонь. Ветра не было.

— Нравится, — сказал Колька.

— То-то, — сказал Лукич. — Найдём стекло, вставим. А пока так. На учёте фанера не стоит. Её никто не спросит.

Стёпка залез в кабину справа, посмотрел в щель, потом на Кольку.

— Как в танке, — сказал он с уважением.

Немцы пошли с юга двенадцатого.

Колька узнал об этом не сразу. Узнал так, как узнают на войне: по дорогам. Дороги вдруг стали другими. Всё, что две недели шло на запад, к кольцу, к Калачу, к окружённым, вдруг стало поворачивать. На юг. Танки. Пушки. Машины. Шли туда, где горизонт по ночам светился, а днём стоял дым.

— Прорываются, — сказал Бельский. Вечером. У Захара. Он теперь часто приходил к Захару по вечерам. Садился на подножку, если не было ветра, и молчал. — К своим. Снаружи. С юга. Танки, много. Свежие, с Кавказа.

— Рудаков говорил, — сказал Колька.

— Рудаков говорил, — согласился Бельский. — Рудаков вообще много чего говорил. — Он потёр бровь со шрамом. — А вы, Бирюков, что скажете?

Колька посмотрел на юг. На светящийся горизонт.

— Не пройдут, — сказал он.

— Знаете?

— Нет. Не знаю.

Бельский посмотрел на него поверх очков. Чужих. Стариковских. В железной оправе, с треснутым левым стеклом, с двадцать третьего августа.

— Вот это честно, — сказал он. — Это мне больше нравится.

Через три дня мимо прошёл «Студебеккер».

Рота стояла у дороги, у колодца в балке, грела воду. Ведро на костре. Прохоровское. Стёпка дежурил. И по дороге с севера пошла колонна. Небольшая. Машин восемь. Колька поднял голову на звук.

И узнал звук раньше, чем увидел машину.

Это было глупо. Он это понимал. Он стоял у костра в донской степи в декабре сорок второго года, а в ушах у него было другое. Ангар под Солотчей. Запах растворителя. Музейный стенд. Мотор «Геркулес», шесть цилиндров, рядный, низкий рокот на холостых. Он этот мотор перебирал. Своими руками. Два раза. Для выставки к Девятому мая, для чужого коллекционера, который потом не заплатил.

Колонна шла мимо.

Высокие, угловатые, тупорылые. Три оси. Шесть колёс, все ведущие. Кабины с плоскими крыльями. Тент. А на двух последних, на месте кузова, рельсы под брезентом. Колька знал, что под брезентом. Брезент был тот же, что на ноябрьских колоннах.

—