Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

— Чего? — спросил Лукич.

Колька не ответил. Он шёл к дороге.

Последняя машина притормозила у колодца. Шофёр, молодой, весёлый, в новом полушубке, высунулся из кабины.

— Славяне, вода есть?

— Есть, — сказал Колька. Он стоял у переднего колеса. Смотрел на колесо. На ступицу. На раздатку под днищем. На лебёдку на переднем бампере. Лебёдка. Своя. Барабан с тросом. Он потрогал барабан рукой. Холодный.

— Ты чего, браток? — спросил шофёр.

— Ничего. Хорошая машина.

— Хорошая, — сказал шофёр. И засмеялся. — Американская. Через Персию гонят. Через горы. Говорят, там прямо на заводе собирают, в Иране, и сюда. Я на ней от самой Волги. Ни разу не встала.

— Не встанет, — сказал Колька.

— Знаешь?

— Знаю.

Шофёр посмотрел на него с интересом. Потом на Захара с фанерой в рамке. Потом опять на Кольку.

— Ты сам-то на чём? На этом? — Он кивнул на Захара. — С амбразурой?

— На этом.

— Немецкий, что ли?

— Наш. Захар.

Шофёр набрал воды, крикнул «Спасибо, славяне!» и тронулся. Колька стоял у дороги и слушал, как уходит шестицилиндровый «Геркулес». Низко. Ровно. Как в ангаре.

Лукич подошёл и встал рядом.

— Ты его знаешь, — сказал Лукич. Не спросил.

— Знаю.

— Откуда?

Колька подумал.

— Из МТС, — сказал он.

Лукич посмотрел на него. Долго. Потом хмыкнул.

— Хорошая у тебя МТС была, Батя, — сказал он. Как Равиль когда-то. — Американская.

И пошёл к ведру.

Свежую армию привезли пятнадцатого.

Эшелонами. На станцию к северу. Рота пришла туда к выгрузке: тысячи людей в новых полушубках, в новых валенках, в белых маскхалатах. Молодые. Большие. Говорили с сибирским «чё». Смотрели на степь, на снег, на небо, как смотрят люди, которые только что приехали и ещё не поняли, куда.

Как те, в излучине. В июле. «Откуда драпаете, славяне?»

Эти не спрашивали. Эти спрашивали другое.

— Далеко до немца, браток?

— Вёрст двести.

— Двести? — Сержант, рыжий, с обмороженным уже носом, посмотрел на Кольку. — А нам сказали, пешком.

— Пешком, — сказал Колька.

Армия пошла на юг пешком. Двести вёрст. По голой степи. По снегу. Машин на всех не было. Не было и на десятую часть. Машины везли пушки, снаряды, кухни. Людей везли, кого могли.

Рота возила.

Двадцать пять человек в кузов ЗИСа. Тридцать, если стоя. Отвёз на двадцать вёрст вперёд, высадил, пошёл назад за следующими. Подобрал отставших. Тех, кто сел на обочину и не встаёт. Тех, кто стёр ноги в новых валенках. Тех, кто просто упал. Высадил впереди. Назад.

Колька не считал рейсы. Лукич считал. Колька слышал, как он считает вечером у кухни. Шёпотом. Губами. Двести. Триста. Человек. Тысяча.

Захар ходил с фанерой. В щель Колька видел полосу дороги и людей на ней. Колонны. Белые. Бесконечные. Шли, наклонившись вперёд, против ветра. Молча. С винтовками, с пулемётами на плечах, с плитами миномётов на спинах. Шли и шли.

На второй день пошёл снег.

На третий день пришёл буран.

Буран Колька знал по той жизни. На ралли. В Монголии, в мае, когда снег пошёл посреди пустыни, и вся колонна встала на сутки, и они сидели в кабинах и пили чай из термосов, и навигатор, Серёга, рассказывал анекдоты, и было весело.

Здесь было не весело.

Ветер шёл с востока, сбоку. Снег шёл не сверху. Он шёл сбоку, параллельно земле, сплошной стеной, и в нём не было ничего. Ни неба. Ни земли. Ни дороги. Колька смотрел в щель и видел белое. Сплошное белое. Бегущее слева направо.

Он снял фанеру. Стало хуже. Снег бил в лицо, в глаза, в рот. Он поставил фанеру обратно.

Лукич шёл впереди Захара. Пешком. С фонарём.

Колька не просил. Лукич сам вылез из кузова, когда Захар встал в третий раз, взял «летучую мышь» и пошёл. Шёл в двух саженях перед радиатором, в свете фар, которые теперь можно было включать, потому что никакой самолёт в такое не полетит. Маленький. Круглый. В ушанке, завязанной под подбородком. С фонарём в поднятой руке. И Колька ехал за фонарём.

Фонарь качался. Пропадал. Появлялся. Колька ехал на него.

За Захаром шла рота. За ротой шла армия. Колька не видел ни роты, ни армии. Видел фонарь.

Через час Лукич остановился. Повернулся. Подошёл к кабине. Лицо у него было белое, всё, от бровей до подбородка, как в муке.

— Дороги нет, — сказал Лукич. — Кончилась. Замело.

— Вешки?

— Нет вешек. Кончились.

Колька вылез. Встал рядом. Смотрел в белое.

Где-то впереди было то, куда надо. Река. Хутора. Немцы. Где-то сзади шла армия. Двести вёрст пешком, в новых валенках. И всё, что было между, было белое.

Колька постоял. Потом присел. Снял варежку. Положил ладонь на снег.

Снег под ладонью был разный. Сверху рыхлый, свежий. А под ним, на вершок глубже, твёрдый. Укатанный. Колёсами. Дорога была. Её просто замело.

Колька пошёл вперёд. Шаг. Присел. Ладонь в снег. Твёрдо. Ещё шаг. Ладонь. Твёрдо. Ещё. Ладонь. Рыхло.

Он вернулся на шаг. Сдвинулся влево. Ладонь. Твёрдо.

— Свети сюда, Лукич.

Лукич светил.

Так они шли час. Колька впереди, на корточках, ладонью по снегу. Лукич с фонарём над ним. Захар сзади, на первой, Стёпка за рулём. Стёпка сам попросился. Колька подумал и пустил. На первой передаче, по прямой, за фонарём, ничего хитрого. Стёпка вёл. Двойной выжим, папкина наука. Захар его слушался.

Рука у Кольки через полчаса перестала чувствовать снег. Он поменял руку. Потом обе перестали.

Потом впереди, в белом, показалось тёмное. Вешка. Палка с пучком соломы наверху.

Дорога.

Колька встал. Разогнулся. Спина не разгибалась. Он постоял, согнувшись, посмотрел на вешку. Лукич подошёл. Посветил на вешку. Посветил на Кольку.

— Это ты как, Батя? — спросил он. — Ладонью?

— Ладонью.

— Это тебя тоже в МТС учили?

— Нет, — сказал Колька. — Это меня Митяй учил. «Дорога, она под ногами. Её ногами слушать надо». Он ногами. Я рукой.

Лукич подумал.

— Ну, — сказал он. — Раз Митяй, тогда ладно.

Захар встал на рассвете. Не сломался. Встал.

Снег намело выше колёс. Выше ступиц. Захар упёрся радиатором в сугроб, который ещё вчера был ровным полем, и дальше не пошёл. Колька откапывал лопатой. Стёпка откапывал руками. Двадцать сибиряков из кузова откапывали чем было. Захар проходил десять саженей и снова упирался.

Сзади