Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

Танки уходили по одному. Заводились. Рычали. Выползали из балки, белые, полосатые. Уходили на юго-восток. Туда, где Дон. Туда, где Калач.

Лейтенант стоял в люке последнего. Обернулся.

— Захар! — крикнул он. — Спасибо, Захар!

И ушёл.

Колька стоял в кузове над пустыми бочками.

Стёпка сидел в кабине. Высунулся.

— Батя. Они куда?

— На Калач.

— Это где Валя была?

Колька посмотрел на Стёпку. Стёпка не знал про Калач ничего, кроме того, что слышал у костров. От Лукича, от Равиля. Стёпка слушал всё.

— Где Валя была, — сказал Колька.

Степь была в брошенном.

Колька видел такое. В октябре сорок первого. Под Вязьмой. Только наше. Брошенные машины, брошенные пушки, брошенные повозки. Он помнил, как Лукич ходил вдоль той дороги и снимал всё, что можно снять.

Теперь было не наше.

Румынские повозки. Сотни. Высокие, с колёсами на железных шинах, с брезентовыми верхами, как у переселенцев в американском кино. Лошади, мёртвые и живые. Живые бродили по степи, без хозяев, в упряжи, и рвали из-под снега траву. Пушки. Ящики. Грузовики.

Бельский остановился у грузовика.

Колька видел, как он остановился. Шёл мимо, к Захару, и вдруг встал. Как вкопанный. Перед грузовиком. Небольшим, тупорылым, с округлыми крыльями. Тёмно-зелёным. Румынским, с номером на борту, с какими-то буквами.

Бельский смотрел на него. Потом подошёл. Открыл капот. Колька подошёл тоже.

— Форд, — сказал Бельский. Тихо. Как будто здороваясь. — Восьмицилиндровый. V-образный. Американский. — Он потрогал рукой головку блока. — Вот и встретились.

— Вы его знаете?

— Знаю, — сказал Бельский. — Я его в тридцать четвёртом видел. В Детройте. На заводе. Нас возили. Делегацией. Смотреть, как делают. — Он помолчал. — Мы тогда ГАЗ с ними делали. С фордовскими. Полуторку. Твою Дуську, Бирюков, если по-честному, придумали в Детройте. А потом мы её переделали. Под нашу дорогу.

Колька смотрел на Бельского. Бельский смотрел на мотор.

— Как он у румын оказался? — спросил Колька.

— Купили, — сказал Бельский. — До войны. Румыны всё покупали. Ничего не делали. — Он закрыл капот. Аккуратно. — А мы делали. Плохо, дорого, медленно. Но сами.

Он постоял ещё. Потом похлопал «Форд» по крылу. Как Митяй хлопал Фрица.

— Ну, — сказал Бельский. — Бывай.

И пошёл к Захару.

Лукич стоял в двадцати шагах и снимал с румынской повозки брезент.

— Не на учёте, — сказал он, когда Колька подошёл. — Брезент хороший. Двойной. А у Хаты Кравчук на вьюки весь извёл.

Колька не спорил.

Учёт пришёл ночью.

Рота стояла в хуторе, в разбитом, румынском, на ночёвку. Кухня отстала ещё днём, на переправе через Дон, в пробке. Лукич ходил по хутору и страдал. Без кухни. Без Учёта.

— Отстанет, — говорил он. — Потеряется. Его румыны съедят. Они, говорят, голодные.

— Не съедят, — сказал Стёпка. — Он плюётся.

В полночь в хутор въехала кухня. Пожилой повар-ефрейтор на облучке, в тулупе. Две лошади, румынские, которых повар где-то поймал и запряг. И за кухней, на верёвке, Учёт.

Мягко. Широко ставя ноги. В инее. Горбы белые. Ресницы белые. Морда белая.

Стёпка вскочил и побежал к нему. Учёт увидел Стёпку и опустил шею. До земли. Стёпка обнял его за шею. Учёт стоял и жевал.

— Пришёл, — сказал Лукич. Он стоял на крыльце разбитой хаты. В ушанке. Смотрел на верблюда.

— Пришёл, — сказал Колька.

— Двести вёрст пешком, — сказал Лукич. — С Волги. За кухней. И хоть бы что. — Он покачал головой. — Вот бы мне так.

Штаб корпуса стоял в соседнем хуторе. Колька поехал туда утром двадцать первого, с Бельским, за заданием.

Хутор был целый. Румыны ушли из него ночью, не стреляя. В хатах ещё стояли их котелки на столах. На стенах висели их иконы, не наши, с какими-то другими святыми. Во дворе самой большой хаты стояли радиостанции, штабные машины, танк. Бегали связисты.

Бельский ушёл в хату. Колька остался у Захара.

Он стоял и курил. Смотрел на хутор. На связистов. На танк у плетня.

Дверь хаты открылась. Из неё вышел человек.

С палкой.

Высокий. Сухой. В полушубке нараспашку. Без шапки. Волосы седые, коротко стриженые. Шёл медленно. Опирался на палку. Тяжело. Каждый шаг. Правой ногой ступал осторожно, как будто проверял землю.

Лицо было худое. Светлые глаза.

Бешеные.

Колька выронил самокрутку.

Человек с палкой шёл через двор. Смотрел перед собой. Мимо танка. Мимо радиостанций. Мимо Захара.

Остановился.

Повернул голову. Посмотрел на Захара. На серую краску. На брус за кабиной. Наполовину чёрный, наполовину светлый. На пулемёт.

Потом на Кольку.

Колька видел, как он смотрит. Как смотрит долго. Как что-то у него в лице меняется. Сначала не узнаёт. Потом узнаёт. Не лицо. Колька за год стал другим, старше, жёстче. Что-то другое узнаёт. Может, как стоит. Может, как смотрит.

Подполковник Рудаков смотрел на Кольку и молчал.

Потом сказал. Хрипло. Громко. На весь двор. Так, что связисты подняли головы:

— Бирюков!

— Я, товарищ подполковник.

Рудаков шагнул к нему. Палка стукнула о мёрзлую землю. Ещё шаг. Ещё. Подошёл вплотную. Смотрел. Глаза у него были такие же, как год назад, в кузове Дуськи, когда он играл в дурака на щелбаны и ругался на Гришку, что тот гладит, а не бьёт.

— Бирюков, — сказал Рудаков. — Шлем где?

Колька стоял.

— У артистки, товарищ подполковник, — сказал он. — В целости.

Рудаков смотрел на него.

Секунду. Две.

Потом запрокинул голову и захохотал. Так, что палка затряслась. Так, что связисты бросили провода. Так, что из хаты выглянул кто-то в генеральской папахе и посмотрел неодобрительно.

— У артистки! — выговорил Рудаков сквозь хохот. — У артистки, говорит! В целости! Мой шлем! Бирюков! Ах ты ж!..

Дальше было слово, которое Колька повторять бы не стал. Изобретательное. Длинное. Рудаков всегда ругался изобретательно.

Он отсмеялся. Вытер глаза рукавом полушубка.

Положил Кольке руку на плечо. Тяжёлую. Сжал.

— Ноги спасли, — сказал он. Уже тихо. — Обе. Обещали отнять. Хирург в Москве сказал: не дам. И не дал. Хожу, видишь. С палкой. Но хожу. — Он помолчал. — Я тебя искал. Через управление. Через бронетанковое. Как обещал. Сказали: шофёр Бирюков, автобат, Западный фронт. Потом сказали: перевели на юг. Потом сказали: не знаем.

— Мы крюком шли, товарищ подполковник.

— Крюком, — сказал Рудаков. — Я тоже крюком. Госпиталь, Москва, Урал,