Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

Ефрейтор Лобов при виде сожженного танка своего земляка замер как вкопанный.

Его чумазое, широкое лицо сделалось бледным. Выражение — каменным и угрюмым.

Вокруг машины, тут и там валялись обломки брони, фрагменты корпуса и остатки внутрянки.

Седой остановился. Открыл офицерскую сумку, висящую на портупее, достал тетрадь и принялся методично черкать в ней карандашом, осматривая разрушенный остов.

Его грубоватое лицо не выражало ничего, кроме спокойной сосредоточенности.

Мы же принялись осматривать обломки. Как я успел заметить, машина была пуста. Похоронная бригада тут уже поработала.

Я осмотрел выгоревшее изнутри отделение управления. Глянул на сорванный люк мехвода. А потом услышал за спиной хруст шагов. Обернулся.

Это был Лобов.

Он медленно подошел к груде искореженного железа, валявшегося у носа машины. Наклонился и вытащил из грязного наста старые, погоревшие немецкие защитные очки на резинке.

Лобов застыл, уставившись на очки пустым, ничего не видящим взглядом.

Я тоже молчал, глядя на него.

— Это… — промычал он, — это… Пашкины очки. Он их еще под Москвой у пленного мотоциклиста добыл. Так гордился ими, зараза…

С этими словами Лобов криво, вымученно улыбнулся какому-то своему воспоминанию, но улыбка эта почти сразу сошла с лица заряжающего. Оно вновь сделалось темнее тучи.

— Он погиб как мужчина, Трофим, — сказал я. — Без страха наступая на врага.

— Он был хороший парняга, — тихо прошептал Лобов. — Никогда в беде не бросит. Последнюю рубаху отдаст, если надо.

Мы помолчали немного. Лобов сжал очки в кулаках, и они бессильно хрустнули разбитыми линзами.

— Это война, Трофим, — спокойно и твердо произнес я, заглядывая ему в лицо. — Здесь все будут терять друзей. Никуда от этого не деться. Только привыкнуть.

— К такому разве привыкнешь? — тихо сказал Лобов.

— Придется. Время горевать еще настанет. Когда немца с нашей земли выгоним.

Лобов судорожно сглотнул, желваки на его челюсти заходили ходуном. Он молча, медленно спрятал очки во внутренний карман ватника, утер нос рукавом и хмуро кивнул. Его взгляд сделался твердым и сухим — теперь в нем осталась только глухая и тяжелая мужская злость.

Мы поднялись на самую вершину высоты, где прямо посреди разбитых немецких блиндажей замерла уцелевшая тридцатьчетверка из первого взвода.

Около ее кормы суетились ремонтники, осматривая ходовую часть, а чуть в стороне, широко расставив ноги в глубоком снегу, стоял особист Климов.

На нем были обычный танковый комбинезон и сдвинутый на затылок танкошлем, а в пальцах дымилась папироса. Заметив наш экипаж, особист коротко махнул рукой.

— Громов! Живой чертяка! — разулыбался он. — Я слыхал, твою машину с концами подбили.

— Да немец, черт его дери, — отозвался Климов, — откуда ни возьмись выкатился. Пришлось его таранить.

— Надо думать, затаранили вы его успешно, — улыбнулся старлей госбезопасности и хитровато глянул на меня. Потом снова перевел взгляд на Громова. Продолжил: — Ладно. Подойди-ка. На два слова.

Седой кивнул, ускорил шаг. По пути оглянулся на нас и указал рукавицей в сторону серого, угловатого немецкого танка Pz.III, который стоял метрах в тридцати правее, уткнувшись носом в бруствер окопа.

— Бронин, идите пока вон того немца осмотрите, — сухо приказал командир. — Зафиксируйте, по какой причине машина брошена, и проверьте укладку. Я сейчас буду.

Старший лейтенант повернулся и быстрыми шагами пошел к особисту, а мы втроем направились к трофейному Pz.III.

Немецкий танк казался абсолютно целым, на его лобовой броне и башне не было ни единой пробоины, а короткое орудие смотрело в небо. Экипаж же был уничтожен. Мертвые немцы лежали там и тут вокруг собственного танка.

Я обошел машину кругом, принюхиваясь, и сразу все понял.

Из открытых жалюзи моторного отсека разило удушливым, кислым запахом сгоревшего бензина, а на кормовых плитах синели жирные потеки копоти. Наш фугас в разгаре боя разорвался где-то совсем рядом, чуть не под самым брюхом немца. Возможно, в окопах, судя по их состоянию.

Броня танка выдержала, но от страшного гидродинамического удара внутри двигательного отделения лопнули топливные трубки. Бензин хлынул на раскаленный коллектор, боевое отделение в секунду заволокло ядовитым дымом, и немецкий экипаж, задыхаясь и боясь взрыва баков, панически выбросился через люки наружу, где их тут же срезала пулеметным огнем наша пехота.

— Оба-на! Гляньте-ка сюда! — вдруг глухо и зло крикнул Лобов, заглядывая под гусеницу со стороны правого борта.

Я быстро обогнул корму и замер. Прямо под брюхом мертвого Pz.III, втиснувшись между повисшими в воздухе катками и обледенелым грунтом окопа, слабо шевелился человек.

Ефрейтор Лобов, недолго думая, вцепился ему в обшлаг рукава и со всей своей бычьей силой выволок его наружу, на чистый снег.

— Ну и дела, — почесал затылок взиравший на все это Назаров.

Теперь на грязном снегу перед нами лежал раненый немецкий офицер — командир этого самого танка.

На его сером сукне кителя тускло блестел Железный крест, штанина была густо залита кровью из-за осколочного ранения в бедро. Онемев от ужаса при виде троих советских танкистов, немец панически, закрывая лицо грязными руками, закричал по-немецки, срываясь на слезный, дрожащий хрип:

— Нихт шиссен!.. Нихт шиссен! Битте, их хабе киндер!.. — Потом даже добавил на ломаном русском: — Не стреляйте!

— Молодец какой, — рассмеялся Назаров беззлобно. — По-нашему умеет! Надо Седому доложить. Сказать, что у нас тут пленный нарисовался.

Ни я, ни Лобов не ответили радисту.

Лобов при виде немецкого танкиста мрачно поджал губы. Его крупная челюсть напряглась. Взгляд сделался холодным, и глаза его по-злому блеснули. Крепкие пальцы заряжающего добела сжались на бубне ППШ.

Я же, понимая, к чему идет дело, быстро зашагал к Лобову.

А в следующее мгновение Трофим взял и с сочным, хлёстким щелчком взвел затвор своего ППШ, направляя черное дуло пистолета-пулемета прямо в голову плачущему офицеру.

— Стой. Отставить. — жестко бросил я, приближаясь. — Убивать его нельзя.

— Трофим! Он же пленный! — шагнул ближе к Лобову Назаров. — Он безоружный! Сам сдается, не сопротивляется!

Лобов не отреагировал. Но и сделать ничего не успел. Я подошел и быстро схватил его за ствол пистолета-пулемета.

Лобов аж вздрогнул. Стиснул зубы, пытаясь вновь поднять свое оружие. Перепугавшийся немец с трудом уселся на снег, вскинул руки.

— Нихт! Нихт шиссен! — взмолился он.

— Пусти… — стиснул зубы Лобов, — я эту сучью морду сейчас прямо тут хлопну.

— Ты его не убьешь, — сказал я,