Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

что будет, — продолжил я невозмутимо, — если в следующий раз у вас паника начнется прямо в танке? В бою, а?

— Такого не будет, — покачал он головой.

— Вы отвечаете за экипаж, — продолжал я, проигнорировав его слова, — вы командир.

— Какой ты умник выискался, — язвительно сказал Седой. — «Иная природа». Больно много ты понимаешь в людской природе!

— Я должен знать, — стоял я на своем, — что от вас ожидать в следующем бою.

Седой вдруг в два шага оказался рядом со мной. Схватил меня за грудки. Я даже не пошевелился. Даже не моргнул, стойко глядя ему в глаза.

— Ты что ж думаешь, щегол… Думаешь, я не способен танком командовать, а? Думаешь, я негодный совсем, так, что ли?

— Я думаю, — твердо, но спокойно проговорил я, — вам нужно охолонуть. И отпустить меня. Иначе мне самому придется выпутаться.

Седой не ответил. Лицо его было так близко, что я видел, как расширились его зрачки. Чувствовал его табачный запах. Заметил, как широко и трудно раздуваются его ноздри при каждом вдохе.

Внезапно дыхание его стало хрипловатым. Он в тот же миг отпустил мой ворот так, будто тот был горячим, как раскаленное железо.

Тяжело дыша, Седой отвернулся. Сгорбился. Ослабил воротник на один крючок.

Я стоял и наблюдал, как старлей борется с новым, подступавшим к его горлу приступом.

Сначала он задышал глубоко, но судорожно. Потом, со временем — все спокойнее и спокойнее.

Наконец, Седой справился.

— Молод ты еще, — проговорил он, не оборачиваясь, — чтоб меня учить. И не понимаешь ты в жизни ни черта.

Я не ответил. Не ответил, потому что наблюдал за человеком, сломленный образ которого видел уже сотню раз. И в Афгане, когда наблюдал, как стальные перед боем офицеры не могли спать ночами. И в Чечне наблюдал командиров, которых судьба переломила через колено, и они не могли даже сами с собой совладать.

Более того, я даже сам с таким сталкивался.

В девяносто пятом, когда служил я ротным, приходилось мне слышать через ТПУ, как мои ребята заживо в танке горят. И самому гореть тоже приходилось.

Я тогда, после Грозного, долго, годами спать нормально не мог.

Может быть, не мог бы и до сих пор. Но, благо, справился. Справился, потому что выручили меня воля, дисциплина и самое главное лекарство от всех душевных недугов — труд.

Труд всегда лечит — простой, тяжелый, любой. Лишь бы руками. Лишь бы видеть потом результат своих дел. И радоваться ему. Понимать, что он, этот результат, тебе или другим приносит пользу.

Но все это не поможет, пока ты не станешь честным сам с собой. Сам не поймешь, что с тобой, с твоим умом, не все гладко.

Мне повезло, я вовремя понял. И смог это признать.

А вот Седой пока не понимал.

— Если тебе что-то не так, — успокоившись окончательно, Седой чуть обернулся и глянул на меня серым глазом, — пиши рапорт, чтоб тебя в другой экипаж перевели. Подальше от меня, — он недобро хмыкнул. — Полуянов тебя уважает. Упрешься — пойдет навстречу.

Седой тяжело засопел. Когда вновь заговорил, голос его стал тихим и хрипловатым:

— Но меня оставь в покое. И не лезь, куда не надо. Да язык лишний раз не распускай. Понял?

Я смолчал. Поджал губы.

— Ладно. Пошли уже, — бросил он недовольно и зашагал было прочь.

— Я не стану переводиться, если сами не переведут, — спокойно ответил я.

Слова мои прозвучали неожиданно, словно выстрел. Заставили Седого замереть на месте. И все же он не обернулся.

— Но под вашим командованием молодые парни, — продолжил я. — Спросите себя сами: готовы ли вы на то, чтоб они за так, напрасно погибли?

Седой больше не ответил. Он лишь медленно отвернулся, показав мне одну только свою широкую спину. А потом взял да и, не ожидая меня, пошел вперед, к лагерю РТО.

В лощине у замерзшего лесного ручья, где рота техснабжения развернула передовой пункт ремонта, стоял оглушительный рабочий гул.

Прямо под заиндевевшими лапами елей, намертво укрытые белыми брезентами, замерли три ремонтные летучки ЗИС-6.

Тут и там окопанные в снегу костры чадили невысокими, сизыми дымами, которые быстро рассеивались в морозном воздухе.

Всюду угрюмо стояли бессильные, закопченные обелиски искалеченных в утреннем бою тридцатьчетверок.

В звенящем морозном воздухе плыла плотная, тяжелая смесь запахов: остро пахло едким керосином, в котором ремонтники мыли детали, горелым березовым углем из кузнечных горнов и невыносимо аппетитным, сытным запахом жирной каши, который тянулся от походной кухни.

С лесовозной колеи то и дело доносился мерный, сочный стук тяжелых кувалд, выправляющих погнутые надгусеничные полки и выбивавших старые пальцы из изношенных траков.

Седого среди нас уже не было.

Едва добравшись до лагеря, он хмуро кивнул нам и ушел в сторону штабного кунга — писать рапорт Полуянову о потере «Тринадцатой» машины.

Мы же с Иваном Назаровым и Лобовым сначала пошли в палатку санбата, где нам наскоро обработали ссадины и раны ихтиоловой мазью, а потом поспешили на кухню наполнить солдатские котелки горячим обедом.

И когда в руках у каждого дымился тяжелый латунный котелок с пшенкой, мы отправились искать, где бы поесть и погреться у костра, пока есть время.

А времени было мало. Вот-вот глядишь, да и запрягут нас помогать ремонтникам с подбитыми машинами.

— Вон туда пошли, — сказал я, указывая на ближайший костер, у которого сидели двое ремонтников, — там погреемся.

Когда мы приблизились, то сразу поняли, что попали аккурат к самому разгару яростного, но уморительно абсурдного спора, который вели двое мастеров, сидевших у того костра.

— Да ты пойми своим незрелым умом, Гришка, — пожилой ремонтник, который что-то яростно втирал второму, строго водрузил очки на замерзший, сизый нос и назидательно ткнул замазученным пальцем в сторону трофея, представлявшего собой банку немецкой тушенки. — Это и есть самое главное доказательство!

— Какое еще доказательство, Степан Аркадич? — отбивался второй, молодой ремонтник. — Это тушенка! И по мне, так единственное, что она может доказать, так это то, что ее нужно немедленно сожрать, пока кто-нибудь не отобрал!

Старый хлопнул себя по бедру. Вздохнул.

— Вот чудак-человек. Ты вообще слушаешь, чего я говорю⁈

— Здравствуйте, товарищи бойцы, — улыбнулся я, переступая большое бревно, которое приспособили перед костром для сидения.

Оба ремонтника уставились на нас — старший с