Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

Последний даже покосился на банку немецкой тушенки, размышляя, видимо, поздно ли ее от нас прятать, или же шанс уберечь ее все еще имеется.

— Не возражаете? Поедим? — улыбнулся я, когда Лобов уже молча сел на край бревна, а Назаров, растерянно щеря зубы в неловкой улыбке, таращился на обоих мастеров.

— Конечно-конечно! Извольте! — тут же вежливо предложил старший. — Может быть, вы нас рассудите? А?

— Рассудим? Это с чем же? — удивился Назаров, устраиваясь на сыроватое бревно.

— Это, — промычал Лобов младшему, кивнув на тушенку, — твое?

Младший ремонтник аж напрягся от такого Лобовского жеста, но на выручку ему пришел я. Я с осуждением посмотрел на заряжающего. И тот почти сразу спрятал свой угрюмый, холодный взгляд, которым буравил ремонтника, куда-то в снег.

— Степан Аркадьевич, — расслабился молодой ремонтник, когда понял, что Лобова держат в узде, — говорит, что немцы стали фашистами, только не смейтесь, из-за тушенки!

Старший, которого назвали Степаном Аркадьевичем, сокрушенно всплеснул руками. Да так, что едва ложку не выронил.

— Опять ты за свое, Гриша… — бросил он. — Опять за свое!

— А я говорю, — нажал молодой, звали которого, видимо, Гришей, — что все это бред, и извините, собачье дерьмо! И что тушенка сделана для того, чтоб ее за обе щеки уплетать, а не для того, чтоб, извините, фашизм в чужих странах строить!

— Да дело ж не в тушенке! — Степаныч указал ложкой Грише в грудь.

Мы с Назаровым переглянулись. Радист хохотнул и спросил:

— А в чем же?

Степан Аркадьевич, явно удивленный тем, что его готовы слушать, даже приосанился. Потом гордо взял с земли свой котелок. Воспитанно зачерпнул каши и отправил в рот. Столь же воспитанно рыгнул.

— Я пытаюсь объяснить моему необразованному товарищу, что хваленая педантичность, чрезмерная культура быта и маниакальное внимание к мелким деталям — есть самый первый, бесспорный признак того, что германское общество находится на финальной, дегенеративной стадии загнивания.

Мы с Назаровым переглянулись снова. Я сдержанно улыбнулся, а радист хмыкнул.

— И чего же вы смеетесь? Чего смеетесь? — возмутился ремонтник. — Вон! Гляньте! Немцы прямиком к нацизму пришли! А это все почему? Скажите мне, почему?

Пожилой ремонтник, Степан Аркадьевич, оказался ленинградским инструментальщиком, которого все уважительно звали Профессором. Он носил треснувшие, связанные проволокой очки и имел вытянутое и тонкокостное лицо. И пусть возраст, война и тяжелая работа сделали его лицо несколько грубоватым, Степан Аркадьевич все равно натягивал на него такую мину, будто был, по меньшей мере, академиком.

Второй же представился нам Гришкой-Баламутом.

— Это меня так прозвали, потому что штуковать могу, как никто другой! — хвалился он, когда мы знакомились.

Гришка-Баламут был вихрастый одесский литейщик с наглой ухмылкой, живыми, на удивление умными глазами и маленьким, немного детским лицом. В руках Гришка вертел трофейную банку немецкой свиной тушенки с припаянным к крышке жестяным ключом-открывашкой. Сначала банка стояла на земле, но по мере разговора Гришка, как бы невзначай, взял ее, стараясь, видимо, держать трофей поближе к своему телу, и подальше от крупного тела Трофима Лобова.

— Аркадьевич, ну вы даете, ей-богу! — Баламут сочно хохотнул, крутанув банку перед самым носом старика, когда тот, наконец, умудрился вернуть разговор в прежнее русло. — При чем тут фашизм к свиной тушенке? Гляньте, какая вещь! Пальчиком крутанул, ключ провернулся, крышка сошла — кушай на здоровье, не обляпайся. Никаких тебе открывашек и штык-ножей. Культура! Педантизм!

— Вот! Именно! Культура! — Профессор аж подскочил на месте, едва не опрокинув свой котелок с недоеденной кашей. — В этом и кроется коварный буржуазный капкан! Посуди сам логически. Когда нормальный, здоровый советский человек хочет есть, что он делает? Он берет штык-нож, и что же он делает со штык-ножом?

С этими словами Степаныч со значением зыркнул сначала на Гришку, потом и на всех нас.

— Фашиста режет, — буркнул Лобов. — Что еще делать штык-ножом?

— Скажем, — оживился профессор, чувствуя, что разговор поддержали, — фашиста он уже умертвил. А дальше?

Аркадич глянул на меня, но я только равнодушно пожал плечами, предпочитая просто слушать их потешный спор.

— Он начинает резать банку! Вскрывать ее! — восторженно проговорил Аркадич. — Преодолевать сопротивление материала! Это развивает в человеке волю, мелкую моторику и призрение к любым трудностям! Наш человек думает головой, когда вскрывает банку консервов. Вот что он делает!

— Ну не знаю как ты, — мрачно заявил Гриша, — но когда я вскрываю банку тушенки, я думаю о том, как бы ее быстрее сожрать. И, как по мне, чем быстрее она откроется, тем быстрее я, собственно говоря, тушенку и съем!

— Вот чудак-человек! — Степаныч привычным жестом всплеснул руками. — Я ему про Фому, он мне про Ерему! Вот вы, молодой человек, — он вдруг указал на Ваню Назарова, — что вы по этому поводу думаете?

— Я? — вопрос явно застал Ваню врасплох.

— Вы! Конечно вы!

— Ну… — радист замялся. — Я… Мне о таком, честно говоря, думать как-то не приходилось…

— Вот! Вот! — Гриша тоже указал на Ваню ложкой. — А я о чем говорю! У нормального человека есть и без тушенки о чем подумать! А тушенку — есть надо!

— Вот! Что и требовалось доказать! — обрадовался почему-то профессор. — Советскому человеку всегда есть о чем подумать! А что там у немца⁈ За немца на заводе всё уже подумали!

Гриша обреченно вздохнул. Ваня, увлекшийся, видимо, разглагольствованиями Аркадича, с любопытством уставился на пожилого ремонтника, дожевывая хлеб. А я просто не отвлекался от еды, стараясь поскорее добить свою порцию.

— Ему к банке припаяли персональную крутилку, понимаешь? — продолжал Аркадич. — Это полное освобождение мещанского разума от всякого мыслительного процесса.

— А по-моему, — забубнил вдруг Лобов, — к нашему горю котелок у немца варит как надо. Иначе б не было его так тяжело бить.

Однако профессора было уже не остановить. Он вошел во вкус, напрочь проигнорировал Лобова и затянул длинную тираду:

— Немецкий мозг от такой заботы атрофируется! Превращается в ленивый студень! Человек перестает созидать, он становится винтиком! А когда у тебя вся нация привыкает, что за них на заводе даже банку открыли… они потом так же слепо, не думая, идут за своим бесноватым фюрером! Им сказали «марш на восток» —