Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

class="p1">Стёпка подошёл к ведру. Потрогал. Как трогал Захара в первый раз.

Утром он встал раньше всех. Раньше Лукича. Колька проснулся под Захаром от треска костра. Вылез. Стёпка сидел у огня на корточках. Ведро стояло на огне. В ведре был снег.

— Прохоровское, — сказал Стёпка, не оборачиваясь. — Я первый.

Учёт носил ящики к воде.

Колька этого не придумывал. Это придумал Стёпка.

Причалы на левом берегу умирали один за другим. Одни разбили. Другие вмёрзли в забереги, в лёд у берега, который нарастал за ночь на сажень. Где ещё можно было подойти катеру, туда не могла подойти машина. Берег у воды раскис, растаял днём, замёрз ночью, раскис опять. Глина пополам со льдом. ЗИС садился в неё по раму в пяти саженях от берега.

Ящики носили на себе. Пять саженей. Десять. Двадцать. По глине. По льду. По колено в воде у кромки. Шофёры, мотоциклисты, все. Колька носил. Бельский носил. Сидоренко носил с забинтованной головой.

На третий день Стёпка пришёл к причалу с Учётом.

Он вёл его на верёвке. Учёт шёл за ним, как всегда, мягко, широко ставя ноги. На спине у Учёта, между горбами и по бокам, висели вьюки. Кравчук сшил их из брезента от Хаты. Два мешка, связанные верёвкой через седловину между горбами. Как перемётная сума.

— Сюда, — сказал Стёпка. — Сюда ящики.

Колька посмотрел на верблюда. На вьюки. На Стёпку.

— Сколько он поднимет?

— Много, — сказал Стёпка. — Равиль говорит, у казахов они юрту целую везут. С сундуками. Равилю старик говорил.

Положили по ящику с каждой стороны. Учёт стоял. Жевал. Положили по второму. Учёт стоял. По третьему.

Учёт повернул голову. Посмотрел на Кольку. Сверху. Пожевал.

— Хватит, — сказал Стёпка. — Он говорит, хватит.

— Он говорит?

— Он смотрит, — сказал Стёпка. — Это одно и то же.

Стёпка пошёл к воде. Учёт пошёл за ним. По глине. Ноги у Учёта были широкие, мягкие, плоские, как лопаты. Как колёса со спущенным давлением. Они не тонули в глине. Учёт шёл, переваливаясь, по раскисшему берегу, где ЗИС садился по раму, и не садился. Шёл по льду забереги. Лёд трещал. Учёт шёл.

У кромки воды, у катера, он вошёл в воду. По колено. В ледяную, с шугой. Стёпка стоял на льдине у кромки, держал верёвку. Учёт стоял в воде, рядом с бортом катера, и матросы снимали ящики прямо с его боков.

Шесть ящиков.

Учёт вышел из воды. Отряхнулся. Как собака. Брызги полетели на Стёпку, на матросов. Учёт пошёл обратно к машинам.

Старшина катера стоял на борту и смотрел ему вслед. Долго.

— Это что у вас? — спросил он наконец.

— Учёт, — сказал Колька.

— Чего?

— Верблюд. Его зовут Учёт.

Старшина подумал.

— Хорошее имя, — сказал он. — Правильное. Учёт, он всё стерпит.

Учёт ходил весь день. От машин к воде, от воды к машинам. Шесть ящиков за ходку. Стёпка водил. Лукич считал.

Лукич считал вслух. Колька слышал. Сорок. Шестьдесят. Сто. Губами, без бумаги, как всегда. Впервые с конца октября Лукич считал. И лицо у него было почти прежнее.

Ерофей пришёл за ящиками сам.

Вечером, на шестой день. Плоскодонка вышла из шуги, из-за льдин, к самой кромке, у того места, где стоял в воде Учёт. Ерофей стоял на корме. Борода в инее. Картуз в инее. Шест в ледяной корке.

Посмотрел на верблюда.

Учёт посмотрел на Ерофея.

Два молчуна. Смотрели друг на друга. Колька стоял на берегу и думал, что если они сейчас заговорят, он не удивится.

— Ящики, — сказал Ерофей. — На тот берег. Последний раз.

— Почему последний?

— Завтра крупная пойдёт, — сказал Ерофей. — Поля. Между такими лодке нельзя. Катеру и то тяжело. Пока не встанет. А встанет к зиме. Потом по льду пойдут.

— А ты?

— А я на берегу посижу, — сказал Ерофей. — Река встаёт. Ей тоже надо.

Ящики грузили с Учёта прямо в лодку. Шесть. Больше лодка не брала. Ерофей оттолкнулся шестом.

Колька стоял на кромке. Смотрел.

Плоскодонка шла между льдинами. Тёмная, длинная, низкая. Ерофей стоял на корме и выбирал разводья. Одно. Другое. Льдина подходила к борту, Ерофей отталкивал её шестом. Лодка скользила дальше.

Стемнело. Повесили ракету над рекой. В её свете Колька видел лодку на середине. Маленькую. Среди белого. Потом ракета погасла.

Он ждал.

Час. Больше.

Повесили новую ракету. Лодки не было видно.

Колька ждал до полуночи. Лукич пришёл, позвал. Колька не пошёл. Лукич постоял рядом и ушёл.

В полночь из шуги, слева, ниже по течению, вышла плоскодонка. Пустая. Ерофей стоял на корме. Ткнулся в лёд у берега, вылез на лёд, вытащил лодку. Подтащил к кустам. Перевернул вверх дном.

Колька подошёл.

— Довёз?

— Довёз, — сказал Ерофей.

Он постоял над перевёрнутой лодкой. Положил ладонь на просмолённое днище. Подержал. Как Лукич держал руку на капоте. Как Колька на брусе.

— Всё, — сказал Ерофей. — До льда.

И пошёл в лес. Не прощаясь. Колька видел, как его картуз пропадает между дубами.

Раненых с того берега привозили теперь редко. Катерам было не до раненых. Но привозили.

Стёпка ходил к причалу, когда привозили. Колька видел. Стоял у сходней. Смотрел на каждого, кого несли. На каждого, кто шёл сам.

И спрашивал.

— Гончарова не знаете? Сборочный цех. С Тракторного.

Ему отвечали: нет. Ему не отвечали. Ему говорили: пацан, уйди. Он не уходил. Он спрашивал следующего.

На седьмой день один ответил.

Пожилой. Без шапки. В ватнике, в рабочем ватнике, не в армейском. С перевязанной рукой. Он шёл сам, медленно, и остановился, когда Стёпка спросил.

— Гончаров? — Он посмотрел на Стёпку. — Сборочный?

— Сборочный. Николай Петрович.

Рабочий подумал.

— Был Гончаров, — сказал он. — В ополчении, в рабочем батальоне. С нами. В октябре. Высокий такой. Как ты. Уши…

Он посмотрел на Стёпкины уши.

— Как у меня, — сказал Стёпка. Голос не дрогнул.

— Был, — сказал рабочий. — В октябре. На заводе, когда немец пошёл. Потом нас разбросало. Кто в цеху остался. Кто к Волге. Я к Волге. А он… — Рабочий покачал головой. — Не знаю, сынок. Не видел я его после. Не знаю.

Стёпка стоял.

— Спасибо, — сказал он.

Рабочий посмотрел на него ещё раз. Хотел что-то сказать. Не сказал. Пошёл к санитарам.

Стёпка