Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

отчасти боковое, отчасти сверху от многих окон в потолке. Надо было это помещение разгородить картонными перегородками на большие комнаты и маленькие кабинеты», – так в письме от 4 апреля 1924 года рассказывал К. Сомов В. Воинову[273]. Перегородки были установлены, залы и дополнительные помещения сформированы (11 выставочных, один – запасник, а также технические службы). Сохранилась схема, начерченная Грабарем.

Экспозиция открылась с большим успехом, была востребованна, вызвала широкий общественный резонанс. Известны и афиши, и каталоги выставки, в оформлении которых были удачно использованы русские национальные мотивы через орнаментальные композиции, шрифт, репродуцирование картин Бориса Кустодиева с их характерными сценами и подчеркнутым русским колоритом в типажах и костюмах. Именно так были исполнены афиши нью-йоркской выставки Ф. Захаровым по произведениям Б. Кустодиева.

Обложка каталога представляла собой удачное сочетание растительных орнаментов, которые служили напоминанием о росписях Палеха и Федоскино, об интерпретации народных мотивов И. Я. Билибиным и В. М. Васнецовым, а овальный абрис композиции, в которую заключены изображения, ассоциировался со знаменитыми пасхальными яйцами фирмы Фаберже.

Об успехе выставки с подробным рассказом о ее экспозиции писал Игорь Эммануилович Грабарь своей супруге Валентине Михайловне:

«Однако сама выставка получилась богатой: были представлены архитектурные проекты (И. Фомин, А. Щусев), скульптура (дерево – С. Конёнков, А. Голубкина, бронза – А. Голубкина, Б. Кустодиев), предметы декоративно-прикладного искусства (фарфор – А. Матвеев, К. Сомов, С. Чехонин), графика в разнообразных техниках и, разумеется, живопись А. Архипова, А. и В. Васнецовых, И. Грабаря, Б. Григорьева, С. Жуковского, В. Поленова, Н. Рериха, З. Серебряковой, К. Юона и других русских мастеров.

Посетители увидели не только традиционные пейзажи, портреты, сцены быта и натюрморты, но также работы, написанные на исторические, мифологические и религиозные сюжеты, иллюстрации, миниатюры, орнаменты, обложки книг и журналов, экслибрисы и виньетки, силуэты, эскизы модной одежды и аксессуаров (например, сумок).

Каталог был издан в двух вариантах. Брошюра без иллюстраций стоила 50 центов, как и входной билет. Основной, с рядом иллюстраций, фотографиями участников и их краткими биографиями (правда, не у всех), был издан в количестве 2400 экземпляров и практически весь распродан по цене 1 доллар, кроме 100 экземпляров, оставленных для участников и ряда музеев, которым был выслан почтой. Рисунок обложки, выполненный С. В. Чехониным, изображал изящный стилизованный пейзаж с горками, хоромами и фантастическими птицами, сидящими на деревьях. В оформлении каталога использовались орнаменты и 12 миниатюр А. П. Остроумовой-Лебедевой. Над каталогами работали К. Сомов, С. Виноградов и И. Грабарь. Последний написал вступительную статью с обзором развития русского искусства, издатель Кристиан Бринтон – предисловие к каталогу. Русские дамы-волонтерки – Е. К. Сомова и несколько ее подруг – успешно продавали каталоги на выставке. Для афиши-плаката… остановились на занятной и острой вещи Кустодиева “Лихач”, по моему мнению, его лучшей вещи… В яркий солнечный день зимой стоит во весь рост, очень плакатно, в синей поддевке почти от верхнего до нижнего края, в снегу лихач, снявши шапку и приглашая “прокатиться на порядочной”. Для тиражирования картину воспроизвел Федор Захаров. Эмоциональная американская публика часто принимала извозчика за “русского Деда-Мороза”»[274].

Изначально предполагалось, что поездка советской делегации в США продлится несколько месяцев. Действительно, после вернисажа Грабарь почти сразу же уехал в Россию, однако возвращению на родину Конёнковых суждено было состояться только через 22 года. В 1945 году Сергей Тимофеевич и Маргарита Ивановна, приехав в Москву, увидят ее уже во многом другой, будут узнавать и одновременно не узнавать столицу России. Но пока, готовясь к столь заметному вернисажу в Нью-Йорке, Конёнков не пренебрегал американскими заказами, вероятно учитывая не вполне однозначное отношение к своему искусству в Советской России.

Сергей Тимофеевич представил в экспозиции несколько образцов деревянной скульптуры, которые рассчитывал продать. На выставке переговоры с коллекционерами и потенциальными покупателями вел Грабарь, свободно владевший иностранными языками. О собственной роли в качестве посредника Игорь Эммануилович рассказывал не без иронии:

«Несмотря на всю разнокалиберность этой публики, вся она служила делу пропаганды русского искусства. Русское было решительно в моде.

Вообще я только там убедился, до какой степени американцы преклоняются перед всем, что идет из Европы, особенно перед цветами европейского искусства. Американские вещи презираются, от европейских приходят в восторг. Даже у уличного чистильщика обуви лицо расплывается в сияющую улыбку при виде обуви, вывезенной из Европы: “А-а-а! Европейская работа!” И как будто от этого он усерднее ее чистит.

Ввиду успеха выставки мы получили множество предложений о продвижении ее по разным городам Северной Америки. Она после закрытия в Нью-Йорке разъезжала в течение почти двух лет. Было приятно получать до поры до времени сведения о продаже той или иной вещи. Смотришь, сотню, две-три долларов пришлют переводом на Промбанк.

Надо, однако, оговориться, что успех выставки был несколько особенной природы, не совсем обычной в Европе. Он имел специфический американский привкус. В. В. фон Мекк отошел от нас уже в Европе, где долго задержался в Париже; в Нью-Йорке он также не принимал участия в делах выставки. Владея английским языком, я главным образом разговаривал с публикой и всякими коллекционерами. Среди последних были экземпляры исключительные. Так, одна “богатая покупательница”, как ее рекомендовали друзья-американцы, выказала особенный интерес к деревянной скульптуре Конёнкова. Я часа два возился с этой толстой теткой, имевшей фигуру такого же деревянного обрубка, как и те, из которых Конёнков резал свои скульптуры. Я объяснял ей все достоинства этой скульптуры. Мы все решили, что Конёнков продаст по крайней мере три своих скульптуры. Он сам стоял возле, не понимая ни слова, но преисполненный самых радужных надежд. Внезапно она открыла рот и, дотронувшись до одной из скульптур, спросила глухим, сонным голосом:

– А, скажите, это все машинная работа?

Повернулась и ушла. Вот Америка»[275].

Такие курьезные случаи были скорее исключением из правила: творчество Сергея Тимофеевича в США пользовалось успехом, его произведения распродавались, скульптор получал все новые заказы. Однако привыкнуть к бытовым условностям американской жизни Конёнковым было не так-то просто. Не без юмора, с оттенком самоиронии Сергей Тимофеевич так рассказывал об этом в своих воспоминаниях:

«Как-то в жаркий июльский полдень к нам в студию зашел мистер Буржуа. Мы о чем-то азартно спорили и, не договорив, разгоряченные, отправились в ресторан напротив. Там-то нас и “охладили”. Ресторан был пуст, но к нам никто не подходил. Маргарита Ивановна, не выдержав, решила спросить, в чем же дело. Метрдотель учтиво разъяснил:

– Мадам, мы не имеем права вас обслуживать. Ваши джентльмены без галстуков.

“Джентльмены” расхохотались и направились во французский ресторанчик неподалеку, где славно пообедали, не преминув поднять иронический тост за живучесть предрассудков. В чопорном нью-йоркском ресторане нас не стали обслуживать потому, что джентльмены по случаю жаркой погоды оказались без галстуков.

Но я вспоминаю пересыпанный горьким остроумием рассказ балтиморского профессора Адольфа Майера о том, как его дочь – “очаровательная крошка Джулия”