Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

– Постигая азы искусства, она встретилась с такой свободой нравов, что очень быстро вернулась в нашу провинциальную Балтимору и благословляет тот день, когда догадалась унести ноги со “столичного” Бродвея, – рассказывал доктор Майер. Между прочим, от злополучного ресторана до Бродвея рукой подать»[276].

Жизнь у всех экспонентов выставки стала настолько насыщенной, что почти не оставалось времени для творчества. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Конёнков, при всей его целеустремленности, трудоспособности и энергии, не успел выполнить взятые на себя обязательства – закончить заказанные ему скульптуры. О том же писал Грабарь, приехавший в США с намерением написать несколько портретов, но успевший сделать только этюд «Вид на Нью-Йорк» из окон выставочного зала.

К реалиям тех дней нас возвращают сохранившиеся документы и фотографии, как, например, «Организаторы и участники выставки. Нью-Йорк, 1924 год», «С. Рахманинов и К. Сомов на выставке на фоне работ Б. Кустодиева». В 1924 году началось тесное общение Конёнкова и Рахманинова. Несомненно, они не могли не оценить масштаба личности и таланта друг друга. О выдающемся композиторе скульптор писал в своих воспоминаниях годы спустя:

«Сергея Васильевича Рахманинова я помню с давних пор, с первых его блестящих выступлений, сначала как пианиста, а потом как дирижера. То была пора его творческой молодости, мужания его таланта, когда в каждом новом сочинении, которым дарил нас композитор, или в концертах, где он выступал, Рахманинов открывался нам, простым слушателям, любителям музыки, все глубже и разностороннее. Несмотря на замалчивание, а порой и наскоки на Рахманинова реакционной части критики, он всегда оставался реалистом, музыка его всегда была близкой и понятной рядовым слушателям, и они, в свою очередь, отвечали композитору признательностью и любовью. Все мы понимали, что после смерти Чайковского и Римского-Корсакова Рахманинов был первой музыкальной величиной России, ее надеждой, славой, гордостью.

Я был на многих концертах Сергея Васильевича в московскую пору его жизни, и теперь, когда я вспоминаю эти концерты, снова и снова приходит ко мне то ощущение праздничного ожидания чего-то великого, торжественного, радостного, когда не знаешь еще, что это будет, но уверен, что будет всегда – прекрасное. Каждое выступление Рахманинова было его триумфом.

Несмотря на возможность нашей с Сергеем Васильевичем встречи в московский период его жизни, я с ним лично не встречался. Я познакомился с ним в 1924 году в Нью-Йорке, когда Ф. И. Шаляпин устроил прием для артистов Московского Художественного театра, гастролировавшего в то время в Америке. Когда я вошел в зал, первым, кого я увидел в шумной, блестящей толпе, был сам хозяин вечера Федор Иванович Шаляпин. Он властвовал и возвышался над всеми, его веселый голос слышался во всех концах зала, он ловко ухаживал за гостями, среди которых были К. С. Станиславский, О. Л. Книппер, В. И. Качалов, И. М. Москвин, В. В. Лужский и другие выдающиеся артисты; Шаляпин подходил то к тому, то к другому, шутил, острил, громко и заразительно смеялся. В толпе гостей я не сразу заметил Рахманинова»[277].

Действительно, при первом знакомстве композитор не произвел сильного впечатления на Конёнкова по причине своей чрезмерной застенчивости в обществе. Он стоял особняком, опершись о колонну, и почти ни с кем не разговаривал. Когда Сергей Тимофеевич поделился своими впечатлениями с одним из художников, тот ответил, что так застенчив композитор только на многолюдных собраниях, а дома, в узком кругу он общителен, остроумен, хотя о музыке и своем искусстве говорит также мало.

Тем не менее знакомство состоялось. Тогда же, на приеме Шаляпина для Московского Художественного театра, произошел первый разговор Конёнкова и Рахманинова. Сергей Тимофеевич первым заговорил с ним, отметив обаяние Шаляпина. Сергей Васильевич согласился с ним, «улыбнулся, отчего сразу стал как-то проще, “домашней” и согласился: “Да, в этом у Феди нет соперников, он умеет быть обворожительным”. Улыбаясь, Сергей Васильевич следил глазами за Шаляпиным, внутренне любуясь им. Я быстро “воспользовался” случаем и предложил Сергею Васильевичу позировать»[278].

Скульптор и композитор стали время от времени общаться, а уже в следующем году был изваян портрет Рахманинова, о работе над которым Конёнков рассказывал:

«Вскоре я начал делать портрет Сергея Васильевича. Свое слово он сдержал: приходил точно в назначенное время и терпеливо позировал до конца сеанса. Как сейчас помню Сергея Васильевича, сидящего на стуле у меня в мастерской в своей любимой позе – со сложенными на груди руками. У него всегда был немного усталый вид, он казался задумчивым, углубленным в себя. Быть может, поэтому со стороны создавалось впечатление, что перед нами строгий, педантичный человек. Но это было далеко не так. Сергей Васильевич был человеком величайшей скромности.

Лицо Сергея Васильевича было находкой для скульптора. В нем все было просто, но вместе с тем глубоко индивидуально, неповторимо. Есть в жизни лица, которые достаточно увидеть хотя бы на мгновение, чтобы потом помнить долгие годы.

Рахманинов был очень высок ростом, и, входя в комнату, он всегда, словно по выработавшейся привычке, наклонялся в дверях. У него был чуть приглушенный, низкий голос, большие, но очень мягкие и нежные руки, движения его были спокойны, неторопливы; он никогда не двигался и не говорил резко. У него были правильные черты лица: широкий, выпуклый лоб, вытянутый, чуть с горбинкой нос, глубокие, лучистые глаза. Рахманинов был всегда коротко острижен, отчего голова его казалась маленькой на таком длинном, большом теле. Лицо Сергея Васильевича иногда напоминало мне лик кондора, с резкой определенностью крупных, словно вырубленных черт. Но вместе с тем оно всегда поражало своим глубоким и возвышенным выражением и особенно хорошело, преображалось, когда Сергей Васильевич смеялся»[279].

В тот же период в Париже Константин Сомов исполнил портрет Рахманинова, получив заказ от фирмы «Стейнвей» весной 1925 года. Портрет должен был экспонироваться в Карнеги-холле в Нью-Йорке. В августе он прибыл в шато Корбевиль в Орсе, недалеко Парижа, где тогда отдыхал Рахманинов с семьей, сначала исполнил этюд, а затем портрет, известный по воспроизведениям в различных биографических изданиях, посвященных и художнику, и композитору. Как писал Сомов, в этюде портретируемый напоминал «грустного демона», «сходство внешне не разительно, по-моему, но все говорят, что я изобразил его душу»[280].

Ситуация в Советской России для Сергея Тимофеевича оставалась по-прежнему смутной и тревожной, как лондонский туман, который путешественники видели совсем недавно. Он не знал, что его ожидает в Москве – гонения или признание, новые заказы на произведения или замалчивание и полное неприятие. Политика бесцеремонно вторгалась в сферу культуры и в саму жизнь художников. И потому объективно и обоснованно было решение четы Конёнковых пока отложить возвращение на Родину и задержаться в