Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

Ее образ Конёнков лепил с натуры в Нью-Йорке, куда Надежда Плевицкая приехала на гастроли в 1924 году по просьбе эмигрантов из России, в том числе С. В. Рахманинова, но и по своему желанию. Так портретировал он в США большинство русских, вызывавших его симпатию. В исполнении Конёнкова она кажется моложе примерно на десять лет: в момент работы над портретом Надежде Васильевне было уже более пятидесяти. Особенностью исполнения ее образа, довольно сложного в смысловом психологическом прочтении, было и то, что скульптор «подарил» ей иные кисти рук, удлиненные и изящные.

Живописный же портрет самого Сергея Конёнкова был исполнен в период его эмиграции художником Борисом Григорьевым, ранее написавшим в Париже два портрета Сергея Есенина[285]. Живописцу точно удалось передать и психологическое состояние другой своей не менее знаменитой модели – скульптора, его постоянное внутреннее напряжение, характерность глаз, горящих словно угли. Именно так его взгляд характеризовал музыкант и композитор Александр Борисович Гольденвейзер, портрет которого годы спустя лепил Сергей Тимофеевич. Живший в том же доме на Тверской улице, что и ваятель, Гольденвейзер позировал ему в мастерской, а позднее вспоминал, что во время сеансов ему иногда становилось страшно, когда скульптор приближал к нему свои темные горящие глаза и его словно обдавало жаром.

В 1925 году с безоговорочным успехом Сергеем Конёнковым была проведена его первая персональная выставка в Нью-Йорке, в галерее «Рейнхардт», а три года спустя с не меньшим успехом – в Риме. Путешествуя, много общаясь, получая новые заказы, Сергей Тимофеевич неизменно возвращался в творчестве к теме русской старины, преданий, воспоминаний о детстве. Именно поэтому в его американской мастерской все чаще появлялись новые предметы декоративной мебели, сделанные скульптором как дополнение к его сказочным образам «Лесной серии». Именно поэтому в эмиграции, размышляя об историческом пути России, он изваял не только один из своих шедевров – «Портрет Ф. М. Достоевского», образ выдающегося писателя-философа мирового значения, но и скульптурную композицию в дереве «Мы – ельнинские», храня память о своем происхождении из Ельнинского уезда Смоленской земли. Скульптор рассказывал об этом:

«Вспоминаю первые, самые тяжелые месяцы жизни в Америке. Первая передышка – лето в дачном коттедже сестер Кеннеди. Вокруг дачных домиков – запущенный сад, а в нем великое множество пней и коряг. Не один из тех пней пошел в работу. И вот попалась чурка, как живая. Смотрю на нее и чувствую, будто кто-то на меня оттуда, подзадоривая, поглядывает. Не сразу, конечно, а узнал: это был наш ельнинский мужик. Лихой мужичишка, занозистый. Глазки так и буравят, улыбка добрая, и такой он родной мне, что сил нет дальше разглядывать. Стал ту чурку обрабатывать – дня не прошло, выскочил ельнинский мужичишка наружу.

Много лет спустя, дело было уже в Москве, ко мне в гости пришел писатель Петр Андреевич Павленко. Увидел лесного старичка. Спрашивает:

– Как называется?

– “Мы – ельнинские”.

– Это наше, – заволновался Павленко. – Наше истинное, кондовое. Русское.

За “это наше”, русское, я крепко держался все годы жизни на чужбине. Не было часа в эти долгие двадцать два года, когда бы я не ощущал себя русским…»[286]

Неустанная высокопрофессиональная работа Сергея Тимофеевича принесла свои плоды. В 1926 году Конёнков был удостоен серебряной медали на международной выставке в Филадельфии. Именно эта экспозиция была особенно важна для США, так как американцы именно с ее помощью пытались конкурировать со знаменитой международной выставкой в Париже. Для филадельфийского вернисажа был построен дворец, к участию приглашались только наиболее известные художники, был объявлен конкурс на звание лучшего скульптора Соединенных Штатов. Золотую медаль получил выходец из России Глеб Дерюжинский[287], обучавшийся в Санкт-Петербургской Академии художеств, а также хорват Иван Мештрович[288], который получил вторую золотую медаль. Высокая награда – серебряная медаль, данная Конёнкову, имела особое значение. Эта победа позволила ему получить множество заказов, сделала его имя знаменитым, многие молодые американские скульпторы и скульпторы-эмигранты стали считать себя последователями русского ваятеля. В Нью-Йорке у Сергея Тимофеевича была собственная просторная мастерская с салоном – центром встреч людей искусства. В мастерской скульптор неустанно создавал новые произведения, многие из которых представил на своей второй в США персональной выставке, состоявшейся в 1927 году в нью-йоркском Центре искусств.

После успеха выставки он и Маргарита Ивановна наконец-то смогли отправиться в долгожданную поездку по Италии, что было исключительно важно для русского скульптора.

Конёнков рассказывал:

«Ранней весной 1927 года, как только закончилась моя первая заграничная персональная выставка в нью-йоркском Арт-центре, мы отправились в Италию. Потребность отдохнуть, отторгнуться от засасывающей суеты американской жизни победила все обстоятельства, задерживавшие отъезд. Хотелось встряхнуться, забыть о заказной работе, поработать для себя, для души.

Италия манила к себе воспоминаниями о прекрасной поре молодости. Мне было двадцать три года, когда я впервые ощутил под ногами древние каменные плиты римских улиц и площадей. Минуло ровно тридцать лет. Какая ты теперь, Италия?

В Италии, в Сорренто, жил Максим Горький. Я мечтал встретиться с ним. Хотелось услышать от него о жизни в Советской России. Очень уж велика была потребность поговорить с Алексеем Максимовичем, через которого, как мне казалось, только и могли мы получить достоверную информацию. Ведь в Америке, где застряли мы на несколько лет, приходилось питаться слухами, по большей части клеветнического характера. Чего только не наговаривали на СССР! Дипломатических отношений нет, московские газеты и журналы не достигали нас. Одним словом, полное неведение. Ну а Горький, конечно же, в курсе всех событий.

Итак, скорее в Неаполь! По соседству с ним курортный городок Сорренто, там теперь обосновался Горький.

И вот знакомая бухта, величественный силуэт Везувия, красивый южный город у моря – чудный Неаполь. Расторопные носильщики, такси.

В Неаполе жил скульптор Мормони – товарищ по учению в Петербургской Академии художеств. В 1908 году он по эскизам петербургского профессора Залемана вырубил скульптурный фриз для Музея изящных искусств, построенного стараниями московской общественности. И вот Мормони в родной Италии, преподает в Неаполитанской академии искусств. Он женат, у него двое детей – дочка Тамара и грудной младенец – мальчик. Жена – русская. Живут бедно. У семилетней Тамары косы до пят. Ей вдруг привалило счастье – подарки, сладости, катанье на извозчике по городу. Когда зашел обычный разговор взрослых с детьми, дескать, переходи, Тамара, к нам на постоянное житье, девочка к ужасу матери с удовольствием согласилась с шуточным предложением Маргариты Ивановны. Меня Тамара зовет “Наш с бардарой”.

Сорренто на другом берегу залива. Каботажный пароходик встречает толпа народу – рыбаки, извозчики.

Спрашиваем:

– Не знаете ли, где здесь живет Максим Горький?

– О, Максимо! Максимо! – восклицают темпераментные южане и толпою провожают