Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

Нью-Йорке. Из членов советской делегации 1924 года в США остались также Захаров и фон Мекк, Сомов отправился в Париж, Виноградов уехал в Ригу. В СССР в срок, в конце июня 1924 года, вернулись только трое: Грабарь, Сытин и Трояновский[281].

Перед Сергем Тимофеевичем встала новая непростая задача, скорее не творческая, а психологическая – привыкнуть жить на чужбине, адаптироваться здесь. Если курьезные и комические случаи, происходившие с ним в Америке начиная с первого месяца пребывания, вызывали у скульптора иронию, то явное раздражение он испытывал, ощущая ту исключительную власть денег, которую регулярно наблюдал в американском обществе:

«Когда наступило жаркое нью-йоркское лето 1924 года (выставка на Ленсингтон-стрит к этому времени закрылась, я успел сделать несколько портретов американских ученых), Иван Иванович Народный порекомендовал нам с Маргаритой Ивановной отправиться в Плимут и снять там дачу. Дачные коттеджи стояли на берегу Плимутского залива. Невинные заплывы вдоль мирного пляжа нашли отражение в здешней газете, которая писала, что Конёнковы плавали, а за ними гонялись акулы. Шутка это была, что ли? Шутка по-американски.

Мы устроились в домовладении трудолюбивых сестер Кеннеди. Старшей, Лейн, было около семидесяти, младшей, Мэри, – за шестьдесят, но они неустанно хлопотали по дому, вели садово-огородное хозяйство, в общем, трудились, не зная отдыха. Как-то в воскресенье, когда на глазах у нас проследовали к храму Божьему принаряженные прихожане-соседи, я спросил сестер:

– Что же вы не пошли в церковь?

Старшая сестра с особым достоинством ответила мне:

– Наш бог – труд.

Да, но этот бог явно не был их главным богом. На банковском счету скромных экономных сестер Кеннеди было 200 тысяч долларов. Мне, скульптору, не имевшему недостатка в заказах и трудившемуся буквально не покладая рук, эта сумма представлялась непостижимо огромной.

Я не раз видел, как, расплачиваясь за какую-нибудь покупку, американцы-покупатели целовали доллар, с которым им так не хотелось расставаться. Из всех книг в Америке больше всего ценится одна – чековая! В центре всего – боготворимый доллар. Человек в Америке просто не может избавиться от власти доллара. Власть “золотого тельца” – как проклятье. И трудно противостоять всесильной власти доллара. Отказаться от денег, уйти от долларовой зависимости в науку ли, в пустыню в этой стране практически невозможно. Трагична там судьба нищих. Чтобы жить в Америке, надо иметь капитал»[282].

Итак, несмотря на многие сомнения и противоречия, Сергей Тимофеевич и Маргарита Ивановна решили отложить возвращение в Россию на неопределенный срок. Теперь основным местом жительства и работы для Конёнковых станет Нью-Йорк, и их пребывание здесь отныне будет связано со множеством легенд, наполнено ярким калейдоскопом реальных событий, порой не менее, а быть может, еще более фантастичных.

Глава 6

На чужбине. Библейский цикл и переписка со Сталиным

И горе, братия, тогда было…[283]

Период эмиграции стал своеобразным и очень непростым испытанием для Конёнкова, проверкой «на прочность», но вместе с тем плодотворным этапом его жизни. Он за многое был благодарен этому времени, которое, как неоднократно говорил в интервью, помогло ему познать самого себя и стать философом. Его произведения в Соединенных Штатах сразу же вызвали немалый интерес. Скульптор получал все новые заказы и приглашения к участию в выставках. Как писал Сергей Тимофеевич в воспоминаниях, заказов было так много, что он не успевал выполнять их. Возвращение в Советскую Россию после затянувшегося отсутствия оставалось довольно сложным и по политическим причинам.

В Соединенных Штатах он получал заказы от частных лиц, галерей, различных учреждений, например создал серию портретов известных деятелей Верховного суда в Вашингтоне. Русский ваятель становился все более и более известен среди американцев. Сергей Тимофеевич вспоминал наиболее яркие моменты, связанные с работой над многочисленными заказами, которые он не переставал получать:

«Миллионера снаружи не всегда и распознаешь. Был со мной такой курьезный случай. Я лепил знаменитого на всю Америку доктора-психиатра Адольфа Майера. Несколько напряженных сеансов, и портрет готов. Смотреть бюст Майера приехал весь ученый мир Балтимора. Один за другим в студию заходили представительные, респектабельные американцы – друзья, коллеги, ученики Майера. И вот еще посетитель – пожилая женщина, одетая в какое-то рванье. Пригляделась к отлитому в гипсе бюсту, властно спросила:

– Сколько стоит?

– Пять тысяч долларов, – назвал я цену бронзовой отливки.

– Делайте.

Повернулась и ушла. Обескураженный, сбитый с толку этим “явлением”, я не знал, как быть. Может, это одна из тяжелобольных пациенток доктора Майера? Нарисовал Майеру портрет неизвестной, спросил, кредитоспособна ли она. Выяснилось, что это – миллионерша, владелица нескольких североамериканских железных дорог. Оказывается, благоволит к доктору Майеру – он успешно лечил ее и ее близких родственников. А одежда, внешность – это ровно ничего не значит, когда ваша чековая книжка в порядке.

На одной из выставок, где было представлено несколько созданных мною в Америке портретов, произошло знакомство с неповторимым прекраснейшим идеалистом, молодым американским профессором. Он подошел ко мне и без обиняков сказал все, что его волновало.

– Я Карол Льюэллин. Профессор юридического факультета Нью-Йоркского университета. Мечтаю о портрете вашей работы. Все мои сбережения на сегодня – семьсот долларов. Это слишком мало?

Он смотрел на меня доверчиво, как ребенок. Я с радостью взялся за работу.

Мы подружились семьями. Жена Карола Бетти стала очень близкой подругой моей жены.

Карл, как я стал звать своего нового товарища, узнав о его немецком происхождении, все больше привлекал меня своей неподкупной честностью, особой совестливостью. <..>

Карл обладал могучей немецкой интуицией, которая проявлялась в том, что в машинизированной, погруженной в море нравственных пороков Америке – современном Вавилоне – он безошибочно находил порядочных людей, сводил меня с ними»[284].

При всей насыщенности деятельности Сергея Тимофеевича в США, при обилии жизненных впечатлений, творческих забот и сомнений в годы эмиграции он не забывал ни о родной стороне, ни о ее образах и фольклоре, ни о родных людях. Судить об этом позволяет портрет тонкой и вдохновенной исполнительницы русских народных песен, женщины крестьянского происхождения с трагической судьбой Надежды Васильевны Плевицкой, исполненный ваятелем в 1925 году. Портрет известен как «Женщина в русском сарафане» – зримый образ лиричности и глубины звучания народной песни, исполненный с особым душевным горением. Она происходила из православной крестьянской семьи Курской земли, родилась в селении Винниково. С детских лет восприняла не только глубинную веру и трудолюбие, но и тонкое чувствование фольклора, которому продолжала служить всю жизнь. Она исполняла народные песни проникновенно, очень индивидуально, вместе с тем бережно продолжая их древние традиции. Недаром император Николай II, послушав Плевицкую, назвал ее «курским соловьем».