Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

Только позднее сознание читателя примирилось с чудовищностью конструкции «Войны и мира» и даже эстетизировало эту первоначальную композиционную ошибку, т. е. здесь художественный прием, художественное изобретение явилось как результат закрепления сдвига, случайной мутации.

Толстой тяжело боролся, и ряд композиционных изобретений сделан им в силу первоначальной установки, в силу давления материала; и это отчетливо понимали современники, которые замечали борьбу фабулы с материалом, который она должна была оформить.

…Начнем с того, что в упомянутой книге трудно решать и даже догадываться, где кончается история и где начинается роман и обратно. Это переплетение, или скорее перепутывание истории и романа, без сомнения, вредит первой и окончательно, перед судом здравой и беспристрастной критики, не возвышает истинного достоинства последнего, т. е. романа (Кн. Вяземский. Воспоминания о 1812 годе // Русский архив. 1869. Вып. I. С. 187–188).

По мере развертывания романа «война» одолевала «мир», а материал «сюжет». Так как фабульные схемы с их семейными отношениями годились скорее для мира, чем для войны, то произведение начало принимать странный, внефабульный характер.

Современники заметили это начиная с третьего тома.

Старое единство романа ощущалось потерянным, новое – еще не было найдено.

…Весь том не оставляет у читателя цельного впечатления потому, что автор хочет вести наравне развитие романа и излагать исторические события, но двойная задача не влагается в его произведение, одна другую подавляет, так что читатель не находит в рассказе ни истории, ни романа (К. «Война и мир», четвертый том // Харьковские ведомости. 1868. № 48).

Это, очевидно, было общим мнением.

…Четвертый том обнимает собою события 1812 года – нашествие Наполеона и «великий день Бородина». Но собственно роман, завязка его, фабула, не подвигается тут ни на волос. Характеры главных действующих лиц застыли в тех моментах, в каких оставлены они автором в третьем томе (см. № 11 «Голоса»), в их личных ощущениях, в их взаимных отношениях не произошло никакой, решительно никакой перемены. Автор не только не ведет далее своих героев, но даже когда, уступая необходимости говорить о <пропуск в тексте> романа, то повторяет лишь, в противоположность всем условиям художественного творчества, пережитые уже ими и известные читателю моменты (Голос. СПб., 1868. № 68. С. 1–2).

…Вообще нужно сказать, что в этом томе историческая часть застилает собой собственно романическую, и действие романа со страстями, страданиями, отношениями действующих лиц почти что не подвинулось ни на шаг (Сын Отечества. 1868. № 13).

В результате рецензенты отказывали «Войне и миру» в названии романа. Лев Толстой, как мы знаем, принял вызов и сам поставил свое произведение, в послесловии, вне обычных жанров.

…Мы называем сочинение гр. Л. Н. Толстого романом только для того, чтобы дать ему какое-нибудь имя; но «Война и мир», в строгом смысле слова, не роман. Не ищите в нем цельного поэтического замысла, не ищите единства действия: «Война и мир» – просто ряд характеров, ряд картин, то военных, то на поле битвы, то вседневных, в гостиных Петербурга и Москвы… (Голос. СПб., 1868. № 11. С. 1–2).

…Автор не назвал своего сочинения романом и сделал это, конечно, не без причин. «Война и мир» не есть роман уже потому, что автор набрасывает ряд картин, более или менее широких, весьма мало заботясь о том, насколько размеры и подробности этих картин необходимы для выяснения характеров избранных героев и их отношений друг к другу. Иногда за этими картинами герои положительно стушевываются и делаются почти незаметным (Z. (Вл. Буренин). Рецензия // С.-Петербургские ведомости. 1868. № 24).

Возражения против романа еще более окрепли из‑за появления пятого и шестого тома.

Объектами возражения были: 1) решительное преобладание материала, 2) беглость рассказа о героях, 3) расположение материала рассуждений, даже после эпилога. Я приведу довольно много цитат, но их нужно было бы привести больше. Любопытны, например, указания на то, что в конце произведения произошла эпидемия смертей среди героев, что тоже считалось пороком композиции.

Итак, мы имеем перед собой факт, что появление гениального произведения воспринято было как появление произведения, неправильно написанного:

…Его роман, по нашему мнению, все-таки остался не вполне оконченным, несмотря на то что половина действующих в нем лиц перемерла, а остальные сочетались между собою законным браком. Точно будто самому автору надоело возиться со своими уцелевшими героями романа, и он, на скорую руку, свел кое-как концы с концами, чтобы поскорее пуститься в свою бесконечную метафизику… (Петербургская газета. 1870. № 2. С. 2–3).

Пятый том «Войны и мира» гр. Толстого, с таким нетерпением ожидавшийся публикою, наконец, появился в свет. Читатель не находит уже в романе мастерских описаний боевых и бивачных сцен… напротив, читатель видит вялое, бессвязное изложение событий, следующих за Бородинским сражением, кое-где перемешанное со сценами из домашней жизни героев и героинь романа, сценами мертвенными, не имеющими ни живости красок, ни определенного колорита; видно, что автор едва дотянул непосильный груз до обязательного конца (Анонимная библиографич. заметка «Война и мир». V том // Русский инвалид. 1869. № 37).

Роман, как видно, совершенно обессилил творческую фантазию автора, и он, во что бы то ни стало, решился, наконец, покончить с ним, как можно скорее и как можно короче; в шестом томе, состоящем из 290 страниц, собственно роману отведено немногим более половины, остальное занято какими-то политико-историко-философскими толкованиями. Не довольствуясь по-прежнему тем, что давал какие-то толкования вперемешку с романом, автор теперь всю вторую часть эпилога прямо назначил для диссертации по разным вопросам исторического философствования (Вощинников А. «Война и мир», том шестой // Новороссийский телеграф. 1869. № 263).

Особые возражения вызвал эпилог, вернее, рассуждения после него.

…Шестой том разделен на четыре части: две части собственно сочинения и две части эпилога. В первых двух частях рассеяны, среди густого мрака умствований, две-три сценки из последних эпизодов отечественной войны; вторая же часть эпилога вся сплошь состоит из философствований и ничем, ровно ничем, не связана с первой его частью, где рассказана дальнейшая судьба главных героев сочинения (Анонимная библиографич. заметка «Война и мир», т. VI // Голос. 1869. № 360).

…Что касается до последнего шестого тома «Войны и мира», то вообще он слабее первых частей романа и показывает, что автор как бы утомился своим рассказом и торопится его кончить (Сын Отечества. СПб., 1870. Январь. № 3).

По существу, то же самое говорил и Константин Леонтьев в 1890 году:

…Когда Тургенев (по свидетельству г. П. Боборыкина) говорил так основательно и благородно, что его талант нельзя равнять с дарованием Толстого и что «Левушка Толстой – это слон!», то мне все кажется – он думал в эту минуту особенно о «Войне и мире». Именно – слон! Или если хотите, еще чудовищнее, – это ископаемый сиватериум во плоти – сиватериум, которого огромные черепа хранятся в Индии, храмах бога Сивы. И хобот, и громадность, и клыки, и сверх клыков еще рога, словно вопреки всем зоологическим приличиям.

Или еще можно уподобить «Войну и мир» индийскому же идолу: – три головы, или четыре лица, и шесть рук! И размеры огромные, и драгоценный материал, и глаза из рубинов и бриллиантов, не только подо лбом, но и на лбу!!

Но для Леонтьева все это уже эстетизировано.

Глава последняя. Заключение

При всей заинтересованности Л. Н. Толстого, при всей ретушевке им истории, кое-что в войне 12‑го года понято им было правильно. Это была война совершенно особенная.

В свое время