Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

богата, и тоже немолода, и тоже выходит замуж за молодого красивого человека, причем движение ее жизни совершается параллельно движениям жизни Мари; дана она чистой пародией, и на нее перенесена ирония читателя. Толстой как будто бы говорит: «Я знаю, что такое положение воспринимается как смешное, но смешна была не Мари, а Жюли». Точно так же Соня разгружает Наташу; она потому так и ограблена.

В конце концов как у Рафаила Зотова, так и у Толстого гусар спасает женщину, потом на ней женится (Мари), и в конце концов Пьер женится на Наташе, что ожидается читателем. Но лишняя подробность и сложность разработки объяснения Николая с Мари помогают читателю не замечать условности конструкции. Это маскировочная работа художника. Не нужно только объяснять это явление из биографии писателя.

Мы не должны преувеличивать биографических моментов в творчестве Толстого, и те автобиографии женщин, которые похожи на толстовские образы, невольно сделаны по Толстому. Это – пророчества, написанные после исполнения пророчества, тем более что мы большинству биографических данных имеем литературные пары и могли бы объяснить появление определенного момента в тексте Толстого и без биографических указаний.

Т. А. Кузминская настаивает на биографичности Наташи Ростовой, заявляя, что Наташа списана с нее самой. Но у нее же мы находим указания на литературный прототип Наташи. Вот это показание:

Иногда он читал нам вслух. Помню, как он читал переводной английский роман мистрис Браддон – «Аврора Флойд». Этот роман ему нравился, и он часто прерывал чтение восклицаниями:

– Экие мастера писать эти англичане. Все эти мелкие подробности рисуют жизнь. Таня, а ты узнаешь себя в этом романе? – спросил меня Лев Николаевич.

– В «Авроре»?

– Ну, да, конечно.

– Я не хочу быть такой. Это неправда, – закричала я, краснея, – и никогда не буду ей.

– Нет, без шуток, это ты, – продолжал Лев Николаевич полушутя, полусерьезно…

Сюжет романа следующий: Аврора, дочь богатых и гордых родителей, влюбилась в своего берейтора и отдалась ему, что составило несчастье ее жизни и ее родителей. Берейтор ярко очерчен в романе: чувственный, низменный, красивый и смело подлый. Конца романа я не помню. Впоследствии я старалась достать этот роман, чтобы видеть, какие именно черты характера Авроры схожи с чертами характера Наташи в «Войне и мире». Я помню хорошо, что я и Соня это заметили. Но достать этот роман я не могла в переводе (Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. С. 115).

В романе мистрис Браддон действительно можно найти некоторые сюжетные совпадения с «Войной и миром». Роман Авроры с берейтором соответствует роману Наташи с Анатолем. Внешняя характеристика Авроры Флойд, подчеркивающая ее детскую некрасивость, также сходна с характеристикой Наташи.

…Обыкновенно девочки некрасивые в младенчестве становятся красивыми женщинами, так было и с Авророй Флойд. Семнадцати лет она была вдвое лучше, чем мать ее в двадцать девять, но с теми же неправильными чертами, освещенными парой глаз, походивших на звезды небесные, и двумя рядами чудесных белых зубов (Мистрис Браддон. Аврора Флойд. СПб., 1870. С. 21).

Сравните у Толстого:

Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, со своими детскими открытыми плечиками, которые, сжимаясь, двигались в своем корсаже от быстрого бега, со своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка (Война и мир. Т. I. С. 38).

Аврора Флойд, так же как и Наташа, отказывает своим женихам и наконец выходит замуж за того, кто дольше всех ее любит.

Но самое главное – мы находим в романе мистрис Браддон не только Наташу, но и пару Наташа – Соня, связанную родством (Аврора – Люси) и противопоставленную друг другу.

…Все, чего недоставало в красоте Авроры, в избытке находилось в Люси.

…Люси есть так много, а Аврор так мало; и между тем, как вы никогда не могли критиковать одну, вы безжалостно разбирали другую (с. 52).

Следовательно, если здесь есть использование определенного положения, то только благодаря его соответствию жанровой традиции.

Роман в такой же мере не может отразить чью бы то ни было биографию, как и передать историю. Вот почему неправильно, что Соня это – Ергольская. Все исследователи, исходя из этого положения, указывают на чрезвычайное снижение образа Сони. Она ограблена и обобрана до последней степени. Сделано это в пользу Наташи, причем не параллелью, как у Жюли, а противопоставлением, и Наташа довольно традиционна, если бы у нее не были введены физиологические мотивировки любви к Анатолю и т. д.

Изменяя воздух между эпизодами, новый жанр создал новые мотивировки или дал им вдвинуться в произведение.

II. ВОПРОС О ЖАНРЕ «ВОЙНЫ И МИРА» В ОТЗЫВАХ СОВРЕМЕННИКОВ

Необходимость оперировать с большим материалом, который требовал определенной степени включения, глубоко отразился на «Войне и мире». Андрей Болконский оказался перегруженным не только количеством виденного, но и количеством рассуждений, он стал «почти гениальным».

Но зато против неправдоподобности Андрея появилось много возражений.

Иногда возражения доходят до курьеза: например, Драгомиров делает выговор Андрею Болконскому. Ему кажется, что Андрей Болконский присутствует там, где он не должен быть, где он не имеет права быть, т. е. на заседаниях главнокомандующих.

…И вот он удивляется ничегонеделанию Багратиона, собирается заявить свой план Аустерлицкого сражения на военном совете, в который попал не по праву, а по личным отношениям к Кутузову (Драгомиров М. И. Разбор романа «Война и мир». Киев, 1895. С. 39).

В рамках романа Толстого мы можем оправдать это высоким происхождением Андрея Болконского, и раздражение Драгомирова имеет привкус протеста против этого привилегированного человека. Но если мы возьмем Леонида в романе Зотова, того же названия, то мы увидим: разночинец присутствует в тех местах, где кто-нибудь должен сказать что-нибудь историческое. Это – жертва исторического романиста, в которой он поступается правдоподобием для введения нового материала.

Л. Н. Толстой оставил нам следы этой борьбы с материалом. У него есть целый ряд мест, которые он то вводит в роман через размышления героев или вообще включает в романную сеть, то выделяет их в особое статейное образование. Любопытно, что при этом строение кусков почти не изменяется и они прикрепляются к романной машине совершенно рудиментарными переходными кусками. Приведу пример:

…Наполеон начал войну с Россией потому, что он не мог не приехать в Дрезден, не мог не отуманиться почестями, не мог не надеть польского мундира, не поддаться предприимчивому впечатлению июньского утра, не мог воздержаться от вспышки гнева в присутствии Куракина и потом Балашева.

Александр отказывался от всех переговоров потому, что он лично чувствовал себя оскорбленным. Барклай-де-Толли старался наилучшим образом управлять армией для того, чтобы исполнить свой долг и заслужить славу великого полководца. Ростов поскакал в атаку на французов потому, что он не мог удержаться от желания проскакать по ровному полю (Война и мир. Т. III. Ч. II. Гл. 1. С. 8160).

Нарастание стилевых задач способствовало вытеснению исторического материала, и Толстому, как я уже говорил, не понадобились те материалы, которые для него приготовил так трудолюбиво Петерсон. Это тоже увеличивало отложение исторического материала пластами, и современный читатель замечал изменение темпа романа. По мнению современников, шестой том, а для некоторых и пятый, не удался и представляет собой накопление материала. Критики, мнения которых я приведу в дальнейшем, не крупные теоретики, и именно потому я привожу их мнения массовым способом, как свидетельские показания очевидцев какого-то уличного происшествия. Это не материал аналитиков, а просто запись впечатления, произведенного романом на среднего