Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

при одной только мысли о Петербурге и о тамошнем роде жизни. – Но где жить? Умею ли я пользоваться свободою?… Что есть нравственная свобода, как не частое уединение? Свободно дышать и свободно мыслить можно только одному, с самим собою…» (Шомон, 5 марта 1814 г.).

Однако в сентябре 1816 г. Н.И. Тургенев получил уведомление, что срочно отзывается из-за границы и назначается помощником статс-секретаря Госсовета по Департаменту экономики. 15 сентября 1816 г., еще находясь в Берлине, на пути в Россию, он записал в дневнике: «При всем том сердце мое стыло, приближаясь к Северу (курсив мой. – А.К.). О, климат великое дело!.. Ия, стиснув зубами…, начал думать о преимуществах Северных народов пред южными и о выгодах, которые климат доставляет свободе или, еще более, независимости народов. Горестное ощущение! Если бы я не любил более себя своего отечества, никогда и ни за что не согласился бы жить на Севере. Право, мысль о Севере холодит душу, потушает воображение (курсив мой. – А.К.)»[439].

Восемь долгих лет после этого Н.И. Тургенев провел в России, пытаясь соединить и в своем воображении, и в практике «тайных обществ» свой идеал «просвещенного Севера» и «потепления» общественных отношений. В 1824 г. ему удалось уехать в длительный отпуск за границу. Находясь в любимой им Венеции, он записал в дневнике 2 октября (н. ст.) 1824 г.: «Пусть идут дни и месяцы как хотят – лишь бы шли скорее. Мне представилась однажды дорогою мысль поселиться в Livorno, если климат петербургский будет вреден для желудка. Но сидя вчера под вечер на площади св. Марка у Cafe Florian, дыша прекрасным теплым воздухом, мне казалось, что я им уже пресытился, – и климата не довольно для жизни. Надобны люди! Где я их найду, кроме России?… Здесь привыкнешь к хорошему климату и не будешь чувствовать его ценности. В Петербурге не привыкнешь к дурному и всегда будешь чувствовать его невыгоды. Вот различие!»[440]

Судьба очень жестко разрешила интеллектуальную коллизию, годами мучавшую Николая Ивановича Тургенева. После восстания декабристов, в котором он, путешествуя по Европе, никакого участия не принимал, он был, тем не менее, заочно привлечен к следствию, которое показало, что Тургенев был одним из главных «идейных вдохновителей декабризма». В Россию он тогда не вернулся: ему реально грозила многолетняя каторга в суровой Сибири, а, может быть (как считают многие историки), и виселица. Николай Тургенев остался на Западе: идеолог «русского северянства» оказался насильственно отлучен от некогда обожаемого, а со временем всё более и более ненавидимого «Севера».

Литература

Вяземский П.А. Полное собрание сочинений. Т. VII. СПб., 1882. С. 73.

Дневники и письма Николая Ивановича Тургенева за 1806–1811 г. (ред. Е.И. Тарасов) //Архив братьев Тургеневых. Т. 1, вып. 1. СПб.: Тип. Императорской АН, 1911.– 512 с.

Дневники и письма Николая Ивановича Тургенева. Путешествие в Западную Европу. 1824–1825. СПб.: Нестор-История, 2017.– 1032 с.

Дневники Николая Ивановича Тургенева за 1811–1816 гг. (ред. Е.И. Тарасов) // Архив братьев Тургеневых. Т. 2, вып. 3. СПб.: Тип. Императорской АН, 1913.– 501 с.

Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлёцера, им самим описанная (ред. В. Кеневич). Сборник Отделения русского языка и словесности Императорской академии наук. Т. XIII. СПб., 1875. С. 419–451.

Остафьевский архив князей Вяземских. T.I. Переписка П.А. Вяземского с А. И. Тургеневым (изд. гр. С.Д. Шереметева). СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1899.

Тургенев А.И. Письма и дневник геттингенского периода (1802–1804) (ред. В.М. Истрин) // Архив братьев Тургеневых. Вып. 2. СПб: Тип. Императорской АН, 1911.– 527 с.

«Северная» идентичность России как предмет цивилизационной самокритики

(от Петра Чаадаева до Василия Шульгина)

Тема северянства как фундаментальной цивилизационной матрицы России получает всё большую популярность в философской литературе[441]. Апология «русского Севера» – глубинной основы нашей самобытной идентичности, похоже, готова занять место казавшегося одно время перспективным отечественного нео-евразийства. Между тем один из важнейших историко-философских аспектов «русского северянства» до сих пор остается вне поля зрения исследователей. Речь идет о традиции цивилизационной самокритики — другими словами, не апологетического, а, наоборот, предельно критического осмысления нашего «северянства» теми русскими умами, которые полагали северную (нордическую) обусловленность нашей культуры не достоинством, а, напротив, ее неизбывной кармой, тем изнуряющим «крестом», который России приходится нести сквозь многовековую историю[442].

Чаадаев о Севере как о месте «застывания эманаций мысли»

У истоков цивилизационной самокритики «русского северянства» стоит, безусловно, Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856). Еще в конце 1980-х гг., относительно молодые тогда историки русской мысли Е.Б. Рашковский и В. Г. Хорос, признанные сегодня бесспорными мэтрами «цивилизационного подхода» ко всемирной истории, высказали предположение о том, что в историософии П.Я. Чаадаева «судьба России» имеет не западную, не восточную, а, скорее, «северянскую» природу: «Итак, согласно трудам Чаадаева, России свойственна какая-то особая, еще не проявленная цивилизационнокультурная специфика. Она не знает ни западных, ни восточных форм концентрации духа. Географически она – между Западом и Востоком, но культурологически – она ни Запад, ни Восток, но скорее Север (курсив мой. – А.К)»[443].

Есть много свидетельств, что юноша Чаадаев, сначала в своих домашних штудиях в московском особняке князей Щербатовых, а потом и в Московском университете, сформировался как классический русский западник-прогрессист, убежденный сторонник европейского Просвещения, со временем способного, как ему казалось, поднять Россию до европейских образцов цивилизации и прогресса[444]. Недаром Пушкин, подпавший в ранней юности под человеческое и интеллектуальное обаяние «офицера гусарского», признавался позднее А.О. Смирновой-Россет, что «Чаадаев хотел вдолбить мне в голову Локка»[445].

С другой стороны, очевидно, что уже в молодости умница Чаадаев, будучи по натуре скептиком и мизантропом, задумывался о странных парадоксах исторического пути России. Вот одна из ранних записей, найденная в бумагах Чаадаева и переведенная с французского его потомком, кн. Д.И. Шаховским: «Говорят про Россию, что она не принадлежит ни к Европе, ни к Азии, что это особый мир. Пусть будет так. Но надо еще доказать, что человечество, помимо двух сторон, определяемых словами – запад и восток, имеет еще и третью сторону (курсив мой. – А.К.)»[446].

Метафорический образ этой загадочной «третьей стороны» прорисовывается в столь нашумевшем первом «Философическом письме» Чаадаева, опубликованном в № 15 «Телескопа» за 1836 г.: «Раскинувшись между двух великих делений мира, между Востоком и Западом, опираясь одним локтем на Китай, другим на Германию (курсив мой. – А.К), мы должны бы были сочетать в себе два великих начала духовной природы – воображение и разум, и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара.