Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

храбрый, величавый, одним словом Русский Народ! Если бы я не имел счастия быть Русским (мысль, служащая для меня величайшим утешением в жизни сей), то сердце мое всегда бы стремилось к сему народу. Радуйся, благословенный народ, лучшее произведение Руки Творческой!»[431]

Запись заканчивается горьким признанием своей отлученности от родины: «Между тем, как сорок миллионов моих соотечественников находятся теперь в очаровательном волнении, я, отгороженный от отчизны, между презренными иноплеменниками, осужден только чувствовать свое несчастие… Презрение к бесчувственным сердцам Немецким! нет для них радости: Рок судил им быть Немцами… Чем более возвышаюсь я к духу Русского народа, чем более чувствую достоинство, тем более невольно чувствую презрение к тем, с коими прострадал уже почти 3 года»[432].

…В 1811 г. юношеская мечта Николая Тургенева – побывать в Италии, наконец, сбылась. Стихи, написанные им в ноябре 1811 г. в одной из римских кофеен (о чем имеется запись в дневнике) – далеки от совершенства, но свидетельствуют о том, что в южной Италии Тургеневым по-прежнему владеет «гетевский» комплекс «пришельца с Севера»:

В минуты сладостны, покою посвященны,

В кругу одних друзей и с трубкою в руках,

Воспомнитъ часы прошедшего блаженства —

Вот чем утешусь я и в Питерских снегах![433]

(В этом месте в записях Тургенева имеется пометка: «Я никогда бы не решился написать этого вздору в этой книге, если бы я не писал весь мой журнал совершенно для себя одного»[434].)

Находясь в Южной Италии, Николай Тургенев отмечал, что местные жители очень не любят Наполеона Бонапарта и его родственников, ставших наместниками в разных уголках Италии, и, наоборот, – открыто симпатизируют русским, которым еще обязательно предстоит сразиться с «корсиканским чудовищем». Когда, например, в конце 1811 г. на карету нового русского посла в Неаполе, князя Сергея Николаевича Долгорукого (хорошего знакомого престарелого Ивана Петровича Тургенева, снабдившего сына рекомендательными письмами), произошло нападение местных карбонариев, те, узнав, что перед ними посланник «северного царя Александра», выказали ему исключительное почтение. Предводитель «разбойников» оказался тогда весьма политически осведомленным человеком и сказал русскому князю: «Наполеону достаточно нахмурить брови в Париже – и его братцы с сестрами сразу пополнят редеющую армию Франции за счет несчастных итальянцев. Мюрат в Неаполе уже провел рекрутский набор для своего зятя (Наполеона. – А.К), который, если верны слухи, собирается напасть на Россию. Будем же молить пречистую Мадонну, чтобы этот злодей, забравшись в русские леса, превратился от холода в звонкую сосульку!»[435]

На обратном пути из Италии в Россию, зимой 1812 г., Николай Тургенев был несказанно рад выпавшему во Флоренции снегу – большой редкости в Тоскане! 11 января (н. ст.) он записал в дневнике: «Вчера в 2 часа пополудни приехал я в Флоренцию… Вид снега был для меня приятен: он напоминал мне Отечество, и я тем более радовался, что я к нему теперь приближаюсь, и скорыми, курьерскими шагами. От того чувство сие не имело ничего меланхолического. Если бы я увидел снег теперь и удалялся бы от России, то тогда грусть, но грусть приятная, питательная родилась бы в душе моей…» Перед отъездом из Рима завтракали со мною земляки. Приятно было видеть, что и из Рима провожали меня Русские. Конечно вместе было жалко прощаться с ними… Такого удовольствия не могут иметь Немцы и Французы, ибо кроме того, что они везде находят соотечественников, отечественные чувства для них не так известны, как для Русских»[436].

Характерно, однако, что очная встреча с матушкой-Россией, с ее суровой зимой и, в первую очередь, с «холодом человеческих отношений» никак не вызвали у Николая Тургенева тех теплых чувств, кои он предполагал в Германии или Италии. Более того, он уже жалел, что вернулся и 6 марта (ст. ст.) 1812 г. писал в дневнике: «Вот уже три недели, как я здесь, и по сию пору не опомнился… Незначущие лица, на которых видна печать рабства, грубость, пьянство – всё уже успело заставить сердце обливаться кровью и желать возвращения в чужие края. Непросвещение высших классов также действовало на произведение последнего желания. Суровая зима показалась мне совсем не таковою, как я представлял ее, будучи в Геттингене и Неаполе. Она подлинно убийственна (курсив мой. – А.К.)…»[437]

Межу тем концепция «русского северянства», без всякого сомнения, оставалась частью российского официоза и в годы Отечественной войны 1812 г., и зарубежных походов русской армии 1812–1814 гг. В тогдашней отечественной пропаганде вторгшийся в Россию Наполеон Бонапарт (напомним, корсиканец по происхождению) интерпретировался как южный диктатор-варвар, узурпировавший власть на «Западе» (сначала во Франции – и далее во всей Европе), а затем вероломно напавший на «Север» – Россию. Победа русского императора Александра I над корсиканцем Бонапартом трактовалась как победа «цивилизованного Севера» (освободившего заодно и ослабевший в результате разрушительных внутренних революций «Запад») над «варварским Югом»…

Большие сомнения в исключительной культуротворческой роли «Севера» снова посетили Николая Тургенева в покороненной русскими Европе. Вот запись от 14 марта (н. ст.) 1814 г. из французского Шомона: «Долго смотрел я на карту Российской империи. Ужасное, (почти) необъемлемое пространство!.. Ужасное пространство России! Как управлять ею из Петербурга? Как ей управляют?»[438]

Во время послевоенной службы в Швейцарии и Франции, по-видимому, и произошел решающий поворот в мировоззрении Н.И. Тургенева. Он окончательно понял, что несмотря на внешние, геополитические победы «Севера», «русский холод» (в широком смысле) – это огромное метафизическое «зло». Именно тогда, похоже, Николай Тургенев начал всерьез задумываться о возможности невозвращения в Россию: «Будучи в Женеве, думал я об избрании сего города местопребыванием на несколько лет, и мне казалось, что никакой город для сего столь не приличен, как Женева… Все мои мечтания, подобные сим, заключаются мыслью (совсем не мечтою) о Петербурге: воображение замерзает, когда вспомню о тамошней зиме (курсив мой. – А.К), об образе жизни и качествах жителей, – и мрачная задумчивость заступает место счастливого забвения. Но надобно там жить, где судьба определила. Странствия не вечны. Я уже чувствую необходимость постоянного жилища, постоянной жизни и, не теряясь, как прежде бывало, в мечтаниях, стараюсь с спокойным духом думать о 8-ми месячной зиме и о прочем, что еще почти хуже зимы (курсив мой. – А.К.)» (Шомон, 5 февраля 1814 г.); «Сижу один у камина. Ничто не страшит меня, кроме будущности и Петербурга. Чего там ожидать мне?… Холодная зима, более еще холодные люди (курсив мой. – А.К), прямые улицы, рабство! Вот где надобно жить мне без радости, без природы! Это не пустые слова: сердце обливается кровью, слезы навертываются на глазах