Читать книгу - "Хроника - Салимбене де Адам"

послать подарок некому кардиналу. Он велел испечь 12 больших и превосходных хлебов из самой белой муки. А пекарь украл один из них. Тем не менее Примас отослал оставшиеся 11 хлебов со следующей запиской:

С Господом было двенадцать, а здесь лишь одиннадцать мнятся.

Дар да не будет в остуду: то пекарь похитил Иуду.

В следующий раз, когда некий архиепископ послал ему в подарок рыбу, но без вина, он произнес:

Сердцем радуюсь, ибо – несут мне вкусную рыбу.

Жаль, что вино не близко: забыл о нем архиепископ.

Еще:

Знаем: в оные лета святыню с ковчегом Завета

Верно быки тянули, а все же в воде утонули.

Однажды ему дали /f. 242b/ слишком разбавленное водой вино, и он начал говорить[583]:

В чаше моей, разумеем, Фетида[584] слилась с Лиэем[585]:

Хоть и она – божество, больше ее, чем его!

Что ни болтай фарисеи, а лучшая сила в Лиэе:

Хоть хорошо ему с ней – бог без богини вкусней!

И еще в другой раз он сказал о вине[586]:

Вот несут в застолицу vinus, vina, vinum —

Но мужской и женский род мнятся здесь бесчинным:

Не хочу в грамматике выбивать клин клином,

Лишь в среднем возглашу: optimum Latinum![587]

О том, как Примас оправдался перед своим кёльнским епископом, перед которым он был обвинен в распутстве, игре и пьянстве, и пообещал искупить свои грехи, и попросил отпущения грехов

Также он был обвинен перед своим архиепископом в трех грехах, а именно: в пристрастии к любовным утехам, то есть в распутстве, в игре и в пьянстве. И оправдался он вот таким ритмом[588]:

Осудивши с горечью жизни путь бесчестный,

Приговор ей вынес я строгий и нелестный:

Создан из материи слабой, легковесной,

Я – как лист, что по полю гонит ветр окрестный.

Мудрецами строится дом на камне прочном,

Я же легкомыслием заражен порочным,

С чем сравнюсь? С извилистым ручейком проточным,

Облаков изменчивых отраженьем точным.

Как ладья, что кормчего потеряла в море,

Словно птица в воздухе на небес просторе,

Все ношусь без удержу я себе на горе,

С непутевой братией никогда не в ссоре.

Что тревожит смертного, то мне не по нраву:

Пуще меда легкую я люблю забаву.

Знаю лишь Венерину над собой державу —

В каждом сердце доблестном место ей по праву.

Я иду широкою юности дорогой

И о добродетели забываю строгой,

О своем спасении думаю не много

И лишь к плотским радостям льну душой убогой.

Мне, владыка, грешному, ты даруй прощенье:

Сладостна мне смерть моя, сладко умерщвленье;

Ранит сердце чудное девушек цветенье —

Я целую каждую – хоть в воображенье!

Воевать с природою, право, труд напрасный:

Можно ль перед девушкой вид хранить бесстрастный?

Над душою юноши правила не властны:

Он воспламеняется формою прекрасной.

Кто не вспыхнет пламенем средь горящей серы?

Сыщутся ли в Павии чистоты примеры?

Там лицо, и пальчики, и глаза Венеры

Соблазняют юношей красотой без меры. /f. 242C /

Ипполита[589] в Павии только поселите —

Мигом все изменится в этом Ипполите:

Башни Добродетели там вы не ищите —

В ложницу Венерину все приводят нити.

Во-вторых, горячкою мучим я игорной;

Часто ей обязан я наготой позорной.

Но тогда незябнущий дух мой необорный

Мне внушает лучшие из стихов бесспорно.

В-третьих, в кабаке сидеть и доселе было

И дотоле будет мне бесконечно мило,

Как увижу на небе ангельские силы

И услышу пенье их над своей могилой.

Да хмельными чарами сердце пламенится:

Дух, вкусивший нектара, воспаряет птицей;

Мне вино кабацкое много слаще мнится

Вин архиепископских, смешанных с водицей.

Да, зовет по-разному к делу нас природа:

Для меня кувшин вина – лучшая угода:

Чем мои по кабакам веселей походы,

Тем смелей моя в стихах легкость и свобода.

Но звучит по-разному голос наш природный!

Я вот вовсе не могу сочинять голодный:

Одолеть меня тогда может кто угодно —

Жизнь без мяса и вина для меня бесплодна.

Неучей чуждается стихотворец истый,

От толпы спасается в рощице тенистой,

Бьется, гнется, тужится, правя слог цветистый,

Чтобы выстраданный стих звонкий был и чистый.

В площадном и рыночном задыхаясь гаме,

Стихотворцы впроголодь мучатся годами;

Чтоб создать бессмертный сказ, умирают сами,

Изможденные вконец горькими трудами.

От вина хорошего звонче в лире звоны:

Лучше пить и лучше петь – вот мои законы!

Трезвый я едва плету вялый стих и сонный,

А как выпью – резвостью превзойду Назона[590].

Но всегда исполнен я божеского духа:

Он ко мне является, если сыто брюхо.

Но едва нахлынет Вакх в душу, где так сухо, —

Тотчас Феб заводит песнь, дивную для слуха.

В кабаке возьми меня, смерть, а не на ложе! /f. 242d/

Быть к вину поблизости мне всего дороже.

Будет петь и ангелам веселее тоже:

«Над великим пьяницей смилуйся, о Боже!»

Вот, гляди же, вся моя пред тобою скверна,

О которой шепчутся вкруг тебя усердно;

О себе любой из них промолчит, наверно,

Хоть мирские радости любы им безмерно.

Пусть в твоем присутствии, не тая навета,

И словам Господнего следуя завета,

Тот, кто уберег себя от соблазна света,

Бросит камень в бедного школяра-поэта!

Пред тобой покаявшись искренне и гласно,

Изрыгнул отраву я, что была опасна;

Жизни добродетельной ныне жажду страстно:

Одному Юпитеру наше сердце ясно.

С прежними пороками расстаюсь навеки,

Словно новорожденный, поднимаю веки,

Чтоб отныне, вскормленный на здоровом млеке,

Даже память вытравить о былом калеке.

К кельнскому избраннику просьба о прощенье:

За мое раскаянье жду я отпущенья.