Читать книгу - "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Леопольд Авзегер"

Иванов лгал, говоря об увольнении по "сокращении штатов". Я тогда еще не подозревал, что не одного меня "обидели", что такова участь всех евреев, работавших в МГБ.

Узнал я это наутро. Всех выгнали. До единого. Как последних негодяев. Как преступников. Ни с чем не считаясь — ни с заслугами, ни с опытом работы, ни со стажем. Всех. Под гребенку. За одну-единственную вину — за еврейство. Не пощадили даже вернейшую, трудолюбивейшую старшего оперуполномоченного отдела "В" капитана Риву Львовну Гольденберг, проработавшую в органах 22 года. До пенсии ей оставалось "трубить" всего три года, а ее вымели, как мусор…

Спустя несколько дней стали выясняться обстоятельства. Так мы, уволенные, узнали, что наши предположения верны, что не по сокращению штатов, а совсем по другой причине с нами разделались вчистую: пришел, оказывается, совершенно секретный приказ № 17, который и предписывал органам избавиться от всех сотрудников еврейской национальности, независимо от их звания, возраста, заслуг. Так в моей трудовой книжке и появилась запись о том, что я освобожден от занимаемой должности на основании "с/с № 17". К русским женам опальных евреев в соответствии с пунктом приказа № 17 была проявлена снисходительность: они были чистой крови и их не тронули. Так, помимо моей супруги, в органах продолжали трудиться жены уволенных капитана Барзиловского, старшего лейтенанта Кислова и других. Моя жена вскоре уволилась по собственному желанию в связи с нашим выездом из Читы.

Вот когда я окончательно проснулся от летаргического сна, в который был погружен столько лет! Вот когда, не без помощи товарища Сталина и его органов, я почувствовал себя евреем! Ну конечно, если это не мой дом, не моя Родина, если я лишний за их столом, то почему бы мне не осознать свое истинное место на земле, то место, которое мне указано пресловутым секретным приказом № 17?

Как-то вмиг погасла яркая звезда, манившая меня прежде. Мне отказывают в доме, в праве на работу, в равноправии, во всем том, что привело меня в ряды КПСС, в органы. Что ж, я буду евреем! Точно так же, как я беззаветно служил своей бывшей партии, я отныне постараюсь беззаветно служить своему народу. Никаких половинчатых решений! Никаких компромиссов! Отрезано! Раз и навсегда!

Я никогда не был сионистом, не мечтал об Израиле. Моя коммунистическая партия помогла мне пересмотреть все прежние убеждения. Своими действиями она способствовала в прозрении многих евреев, даже ассимилированных, каким в это время был и я. Спасибо тебе, партия, что просветила меня, незрячего!

Здесь хочется повторить слова Михаила Хейфеца:

"Спасибо, большое спасибо коммунистам за это — они сняли с нашего народа не только тяжелое моральное бремя, но и способствовали его национальному самопознанию" ("Место и время", стр. 61).

Коротко и ясно. Лучше не скажешь.

Итак, бесповоротное решение покинуть страну я принял еще там, в Чите. Оставалось его осуществить, что было совсем не просто.

Прежде всего следовало выбраться из Читы — куда-нибудь поближе к западным границам страны. Таков был первый этап задуманного предприятия. Привести в исполнение эту задумку не составляло трудности, в пределах Союза я мог передвигаться куда угодно.

Любой порядочный человек перед отъездом старается проститься с друзьями, товарищами по работе. Поскольку я себя считал таковым, я и решил пожать им всем на прощание руку.

И еще одно страшное разочарование! Те самые люди, которые вчера еще улыбались мне, хлопали по плечу, советовались, брали взаймы десятку или просили рекомендацию для вступления в партию, — сегодня смотрели на меня как на пустое место. Я видел: никакого восторга от встречи со мной они не испытывают, напротив, она им крайне неприятна, что они и демонстрируют своим подчеркнуто официальным ко мне отношением, нескрываемым желанием удалиться побыстрее, ни слова не сказав по существу моего несправедливого увольнения из органов. В этот день я увидел безразличие, низость, трусость, отсутствие чести или человеческого достоинства. Вот так коммунисты! Все ж они отлично знали, что евреев увольняют исключительно за то, что они евреи, почему же никто из них не сказал хотя бы слова утешения? Не на партийном собрании, нет, а наедине, с глазу на глаз! Никто! Что, ничего человеческого партия не разрешала своим членам хранить в сердцах? Именно так! Это было мне известно, вот почему я и не осуждаю их. Генеральная линия партии не дает возможности коммунистам отклоняться от нее. Тот, кто нарушит это основополагающее правило, дорого заплатит за самовольство. Но что в Советском Союзе означает понятие "единодушие", "полное единство взглядов! " или "железная партийная дисциплина".

Больше всего я искал встречи для разговора с глазу на глаз с Верой Галицкой, женой начальника отдела кадров подполковника Бугая. Она работала в "украинской группе" и, как я уже говорил, дружила со мной и моей женой. Наконец встреча состоялась. Вера держала себя сдержанно, осторожно, волновалась. Чувствовалось, что она боится проронить лишнее слово. Зная, разумеется, всю правду, она, тем не менее, избегала о ней говорить. Я тоже не напрашивался на "лишние" разговоры. Зачем доставлять людям неприятности? Под конец она все-таки не выдержала. Провожая меня, как-то жалобно, негромко проговорила:

"Леопольд Ионасович, вы знаете, что я вас уважаю, поэтому не думайте о нас плохо. К вашему увольнению муж непричастен, предотвратить его он тоже был не в состоянии. Прошу вас ни о чем меня не спрашивать, даже того, что я сказала, я не должна была говорить…"

Мне кажется, комментарии к этому искреннему признанию излишни.

Не мог я уехать из Читы, не попрощавшись также с начальником отдела "В" подполковником Семаковым, тем самым, который так меня ценил. Мне нетрудно было заметить, что мой бывший начальник старается избежать встречи: то он ссылался на срочное совещание, то на отсутствие свободного времени. Ясно, что разговор со мной ему — что нож в сердце. В конце концов он вынужден был сдаться. Однако встретиться со мной наедине почему-то не захотел, пригласил еще и мою жену, продолжавшую работать в его отделе.

Когда мы вошли в его кабинет, он вежливо поднялся нам навстречу. Вид у него был приветливый, он старался шутить, хотя видно было, что вся его приветливость наигранна. Семаков расспрашивал нас о наших планах на будущее, что-то еще лепетал, но так как ясно видел мое настроение, вдруг, опустив глаза, попросил не задавать ему "лишних" вопросов, заметив при этом, что я сам должен понимать обстановку и причину увольнения. Спустя некоторое время все же произнес то, что я хотел от него услышать:

"Вы с Ривой Львовной уезжаете, а я остался без