Читать книгу - "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Леопольд Авзегер"

одна, о которой я не упоминал: вполне легальная, открытая цензура печати, радио, телевидения, так называемый "лит", официально — Государственный комитет совета министров СССР по охране государственных тайн в печати".

О "лите" стоит сказать несколько слов. Хоть он и существует в виде отдельной организации, его подчиненная связь с МГБ — КГБ никогда не составляла тайны. Чем же занимается это разветвленное, имеющее филиалы во всех городах и в большинстве райцентров страны учреждение? Да все тем же! Слежкой за мыслями людей, разоблачением инакомыслящих, сокрытием правды о советском строе и коммунистической партии.

Только не в письмах трудящихся, а на страницах сотен, тысяч газет, журналов, брошюр, книг, издающихся в СССР, в передачах радио, телевидения, в кино, театре, в живописи и музыке. Все это прочитывается работниками "лита" от корки до корки, все просматривается, прослушивается и без соответствующего разрешения в свет не будет выпущено. Даже пригласительные билеты на свадьбы или дни рождения, заказываемые в типографиях, проходят через "лит". Даже плакаты обществ по охране природы. Даже театральные афиши. Каждое слово рецензируется. Ни одна типография не выпустит ни одной строки без разрешения цензора из Главлита… а для такой работы, как нетрудно догадаться, требуются легионы трудолюбивых, знающих свое дело шакалов. Конечно же, это коммунисты!

Итак, первая заповедь: цензор обязательно должен быть коммунистом. Беспартийному даже мечтать нечего попасть в число цензорских легионов.

Вторая заповедь: ни в коем случае не брать в цензоры интеллигентных людей. По ходу повествования я тут и там обрисовывал штришками образ советского цензора. Теперь, обобщая, скажу, что подлинный интеллигент не может быть цензором не только по причине неприятия им этой нечистой работы, но также, пожалуй, даже прежде всего, по причине его неприятия органами. Зрелый читатель помнит, как во времена Сталина, да и Хрущева тоже, честили "интеллектуалов". Так вот, это норма советского образа жизни: не доверять интеллектуалам, по возможности "давить" их, ибо от них исходят все беды коммунистического режима: инакомыслие, диссидентство, эмиграция, антисоветские "пасквили"… В стерильных цензорских рядах таким людям места нет!

Отсутствие чувства юмора — третья заповедь. Цензор обязан быть "серьезным" человеком, внешним видом своим он должен производить впечатление солидности, надежности, какой-то даже тяжеловесности и неповоротливости, то есть носить во внешнем облике и во внутреннем мире своем те же черты, которые отличают советский общественный и политический строй. И в большинстве своем они именно такие, наши советские цензоры. Анекдотами они не увлекаются, по мере возможности стараются даже не слушать их, ибо для цензора — это несолидно. Не гаже для цензора вызвать в компании, чересчур веселиться, танцевать модные танцы. Он — представитель режима — и этим все сказано!

Четвертая заповедь — туповатость. Если человек и приходит в цензуру с живым, пытливым умом, то исполняемая работа через несколько лет непременно должна превратить его в этакое послушное животное, в высшей мере исполнительное, живущее согласно инструкции, не задумывающееся над противоречиями эпохи, не интересующееся передовыми веяниями, вернее, интересующееся ими только с точки зрения своего ремесла, которое диктует ему одну-единственную норму поведения, в свое время удачно выраженную М. Е. Салтыковым-Щедриным: "Не пущать!" Таким образом, цензор, как и режим, охраняемый им, — ретроград, враг прогресса.

И еще одна, пятая заповедь, — безжалостность. Может, по натуре своей, цензор — человек неплохой, даже мягкосердечный, добрый, отзывчивый. Если его отличают такие качества, он обязан их скрывать так, чтобы никто из начальства о них не пронюхал, ибо доброта несовместима с деятельностью советского цензора, более того, в корне противоречит ей. Никаких чувств, когда речь идет о "государственных интересах"! Отца родного не жалеть, если обнаружится, что он пишет враждебные режиму письма или листовки.

Во многих эпизодах, описанных мною на предыдущих страницах, читатель мог видеть, каковы они, цензоры военной цензуры, "ПК", международного отдела, то есть, те люди, которые осуществляют контроль за письмами "трудящихся". Сейчас, несколькими штрихами, я попытаюсь обрисовать обычного гражданского цензора, сотрудника "лита". Была у меня знакомая, долгие годы проработавшая в данном учреждении, а, стало быть, отмеченная всеми пятью заповедями, перечисленными мною выше. Однажды мы столкнулись на улице, разговорились. Разумеется, она стала болтать о своей работе. И вдруг, как обухом по голове, хватила меня такой фразой:

— А знаете, Леопольд Ионасович, позавчера я предотвратила стихотворение…

Я стоял, слушал, улыбался. А про себя думал: "Боже мой! Вот он, во всей красе, наш лексикон, выражающий всю суть нашей деятельности! Мы предотвращаем мысли, чувства, мы предотвращаем произведения литературы и искусства… Был когда-то, лет сто пятьдесят назад, такой "свирепый" царский цензор — А. Никитенко. Он тоже был обязан "предотвращать", а что на самом деле делал, гад? Пропускал, почти все пропускал, в том числе и явно враждебные самодержавию произведения великих русских писателей. И ничего! Никто его за это не покарал. Умер в своей постели, в кругу родных и друзей, и на похоронах за его гробом шли многие прославленные ныне классики… И имя его вошло в историю русской литературы, где он фигурирует отнюдь не как цензор, а как друг, советчик, помощник пишущей братии. А среди нас, советских цензоров, есть хоть один, кто войдет в историю? Черта с два! Цензуры-то ведь в СССР нет, есть только всякие там невинные "ПК", "международные отделения", "литы", которые существуют и вроде бы не существуют. А цензоры — разве есть у них свое лицо? Нет, великих людей среди нас нет и никогда не будет!"

НЕИЗБЕЖНЫЙ ФИНАЛ

Первая грозная вспышка государственного антисемитизма в СССР, борьба с "безродными космополитами", казалось бы, должна была насторожить нас, евреев. Да, насторожила. Но как? Мы еще ревностнее выполняли свои обязанности, стремясь доказать советской власти свою верность, свою приверженность идеалам коммунизма. "Гляди, родная партия, какие мы хорошие, верные твои сыновья, как стараемся тебе угодить! Пойми свою ошибку и не повторяй ее!" — что-то в этом роде, наверное, бродило в те грозные дни в еврейских сердцах и умах.

И действительно, грозная волна накатилась и вроде бы отхлынула. Все мы облегченно вздохнули: партия поняла, партия никогда не ошибается, а если и допускает перегибы, то тут же немедленно исправляет их. Да здравствует партия!

Но вот наступил 1952 год. Вновь распоясались антисемиты на страницах газет и журналов, вновь запахло жареным! Что ж, думали мы, и эту волну пронесет, уж партия нас в обиду не даст!

Лично я так верил партии, чувствовал себя настолько твердо и уверенно, что летом 1952 года вместе с женой поехал отдыхать на черноморское побережье, в санаторий "Евпатория". С благословенного