Читать книгу - "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Леопольд Авзегер"

лица присутствовавших, что-то такое, должно быть, на них прочел, потому что мгновенно утратил свой хозяйский начальственный вид, стал каким-то робким и неуверенным в себе. Это особенно проявилось во время его выступления. Говорил он медленно, часто делал паузы, тщательно подбирал каждое слово для построения тех фраз, из которых состояла его бледная казенная речь. Он поминутно оговаривался, что не знает специфики нашей работы, поэтому считает себя не вправе в нее вмешиваться, что хочет лишь коснуться деятельности сети партийного просвещения. Кстати, на том собрании никто из выступающих не обмолвился о негласной цензорской работе. Если бы после собрания кто-либо спросил бы секретаря горкома партии, чем конкретно занимаются коммунисты, работающие в этом учреждении, он очутился бы в затруднительном положении, не зная, что ответить. Но кто посмел бы задать такой вопрос? У меня даже создалось впечатление — и у других наших коммунистов тоже, — что во время собрания бедный Пахомов об одном только и мечтал как бы побыстрее покинуть наше столь секретное помещение и вновь очутиться на вольном воздухе.

Обычно на наших партийных собраниях много говорилось о неполадках в работе, о мерах по их устранению. Но такие высказывания никогда не заносились в протокол. В протоколах в разных вариантах лишь повторялись штампы о преданности родной коммунистической партии, о готовности выполнить все ее задания. При этом всегда подчеркивалась роль и значение органов в борьбе с врагами советского народа, упоминалось, что МГБ — это карающая сила, щит и меч революции, обезвредившая множество шпионов и диверсантов, а также врагов народа. Трескотня ужасающая, без конкретных фактов, без единой фамилии. Кончались собрания тем, что присутствующие, разумеется, единогласно, одобряли правильную линию партии, после чего бесшумно покидали конспиративное помещение.

НЕТ, МНЕ НЕ БОЛЬНО!

Помнится, незадолго до начала войны мне пришлось писать сочинение на тему крылатого изречения писателя Николая Островского: "Жизнь дается человеку только один раз, и ее надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…"

Считать ли мне "бесцельно прожитыми" годы, проведенные на цензорских должностях в МГБ?

Конечно, сейчас, на склоне лет, я отлично понимаю, какой оценки заслуживает моя тогдашняя патриотическая деятельность на благо социалистической отчизны. Конечно, если бы можно было время повернуть вспять, да снова начать жизнь, да с теперешним умом, — я бы постарался прожить ее по-другому. Но, с другой стороны, не было бы тогда на свете бывшего цензора Авзегера, которому, единственному, наверное, в мире, посчастливилось вырваться из коммунистического "рая". Не было бы, стало быть, и этих мемуаров, по которым любой желающий может себе составить представление о жизни в СССР, о такой ее неотъемлемой части, как тайная перлюстрация писем граждан "свободной" страны.

А теперь — риторический вопрос покойному Николаю Островскому, человеку, в чьей честности не может быть ни малейшего сомнения:

— Уважаемый Николай! В двадцать лет я прочитал Вашу искреннюю, честную, горячую книгу "Как закалялась сталь". Она произвела на меня неизгладимое впечатление, благодаря ей я, подобно Вам, стал убежденным коммунистом и делал все от меня зависящее, чтобы приблизить светлое будущее, о котором так светло мечтали Вы, во имя которого отдали свою молодую жизнь. Скажите же мне, Николай, скажите со всей присущей Вам прямотой: доживи Вы до середины пятидесятых годов, до годов семидесятых, не пришлось бы Вам с горечью сознаться, что годы отчаянной борьбы в гражданскую войну с беляками, с поляками и прочими врагами советской власти, годы индустриализации, коллективизации, годы ликвидации бухаринско-троцкистских и прочих оппозиций, словом, все годы Вашей длинной жизни прожиты напрасно? А, Николай? Честно, а? Ведь коммунистическая партия большевиков полностью обанкротилась — духовно, морально, выродилась в партию фашистского типа, какой она, впрочем, была с момента своего рождения, только ни Вы, ни я, ни миллионы других идеалистов не в состоянии были это разглядеть за дымовой завесой прекрасных лозунгов. Да и дожили бы Вы, Николай, до преклонных лет? С вашей честностью, прямотой — не стали бы Вы одной из первых жертв сталинского террора? Не поставили бы Вас к стенке наши доблестные чекисты? О, я знаю, Вы наверняка умерли бы с возгласом: "Да здравствует товарищ Сталин!" Только что бы это доказало?

Что Вы патриот, не напрасно проживший свои годы? Нет, извините, Николай! Свой гимн коммунизму Вы писали, будучи слепым не только в прямом смысле этого слова, но и в переносном. Человек, проживший жизнь и умерший слепым, напрасно прожил свои годы. Человек, бывший слепцом, но прозревший, понявший, постигший и признавшийся в своих заблуждениях, не может быть обвинен в напрасно прожитой жизни.

Такова нынче философия бытия, Николай!

Вот что я сказал бы Николаю Островскому, будь он жив. Но его давно нет, а оголтелая советская пропаганда продолжает спекулировать на его книгах, похваляясь тем, что в рядах партии коммунистов были такие люди. Полноте, господа-товарищи! Да был ли он одним из вас? Этот честный парень, принявший смертную муку за идеалы, противоположные тем, которые вы воплощаете в жизнь, был не вашим, а нашим. Диссидентом! Инакомыслящим! Борцом за жизнь, за счастье, за свободу, а не фашиствующим хулиганом типа нынешних коммунистов-ленинцев. Если я ошибаюсь, если все-таки он навсегда связал бы свой долгий век с вами, палачами собственного народа, то грош ему цена во веки вечные!

Нет, не больно мне за прожитые годы. Я многое видел, многое понял, честно признаюсь в своих заблуждениях и счастлив, что мне дано довести мои ошибки до сознания других людей. "Там" это было совершенно немыслимо. Надо было вырваться "оттуда", чтобы такое стало возможным.

Что ж, приближаясь к концу своей исповеди, я хочу подвести кое-какие итоги. Мне кажется, одним из таких итогов будет попытка обрисовать обобщенный тип советского цензора.

За время официального существования советской цензуры тип этот оформился полностью, как некий вид животных, причем отнюдь не редких, отнюдь не исчезающих. Сколько же их насчитывается сегодня в стране победившего социализма, людей, зарабатывающих на хлеб исключительно проверкой чужих писем?

Точный ответ могло бы дать Политбюро ЦК КПСС. Впрочем, едва ли. КГБ знает больше, но, конечно же, будет молчать. Нам остается только сделать весьма приблизительный подсчет: если в Чите в 1953 году числилось не менее трехсот цензоров, то в масштабах страны Советов, с учетом увеличения "поголовья" данного вида, их никак не меньше двухсот тысяч. Целая социальная прослойка, ничего не производящая, но хорошо оплачиваемая и весьма уважаемая, куда более авторитетная и могучая, нежели класс-гегемон, якобы властвующий в стране.

Военная цензура. Тайная цензура. Международная цензура. И еще