Читать книгу - "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Леопольд Авзегер"

образованный, интеллигентный человек, и этой своей интеллигентностью он выделялся из среды работников цензуры.

И вот однажды меня приглашают на закрытое партийное собрание, где разбирается персональное дело коммуниста Живокьяна. Последовало обычное в таких случаях решение: исключить из партии и уволить из органов МГБ.

В чем же состояло его преступление?

При негласной проверке исходящей из Читы корреспонденции было обнаружено письмо, посланное семьей репрессированных армян. В конверте лежала фотография Живокьяна, снятого рядом с репрессированным. Вот, собственно, и все. На партийном собрании выяснилось, что незнакомец был другом детства Живокьяна. Они не виделись много лет, и когда случайно встретились на одной из улиц Читы, тот пригласил Живокьяна к себе в гости. По словам Живокьяна, он и не подозревал, что его друг репрессирован, а потому не отказался от приглашения. Приняли его очень хорошо, как водится во всем Союзе, изрядно выпили, после чего решили сфотографироваться.

Между прочим, многие не любили Живокьяна. Скорее всего, именно потому, что он выделялся своей культурой и образованностью. Мне кажется, что и начальство не благоволило к нему, даже не очень ему доверяло, как бы опасаясь подвоха с его стороны. Действительно, интеллектуал (настоящий, конечно) едва ли в состоянии долго терпеть варварские гэбистские законы — антигуманные, невежественные, грубые по форме своей и по содержанию. Кстати, я уже говорил о том, что в МГБ в те годы интеллектуалов не брали. Сейчас времена изменились, в КГБ работают только выпускники высших учебных заведений. Но, странное дело, они не интеллектуалы. Я говорю вполне серьезно. Приняв дух и букву внутренних законов КГБ, человек, будь у него хоть три вузовских диплома, перестает быть интеллектуалом. Ибо допросы, обыски, конфискация рукописей у писателей, слежка за умонастроением людей не только формально, но и по существу превращают людей, занимающихся подобными делами, в примитивные механизмы, в роботов. Вот почему бывшим советским людям показались столь нелепыми наивные надежды западных политиков и журналистов на то, что бывший шеф КГБ Андропов — "интеллигентный", да еще сверх того и "либеральный" политический деятель. К счастью, покойный Юрий Владимирович сам постарался побыстрее рассеять эти иллюзии.

Случай с Живокьяном запал в мою память. Я часто думал о его беде, но лишь после ухода из органов меня осенило: а не была ли вся его история ловкой провокацией? Если нет, то каким образом фотография могла оказаться у работников КГБ? Опыт в устройстве всяких провокационных дел у органов огромнейший, почему же им было не подложить маленькую свинку неугодному человечку, одним своим присутствием в рядах "славных рыцарей революции" вносящий диссонанс в их хорошо спевшемся хоре? Никакими фактами я, понятно, не располагаю, но уж больно было шито белыми нитками то давнее "персональное дело".

Если я неправ, то как объяснить другой случай, приключившийся лично со мной? Было это в начале моей карьеры, перед выездом в отпуск на родину, в Дрогобыч. Однажды я получил пачку писем, направленных специально для меня в отдельном конверте. То были письма на польском языке и на идиш. Проверяя их, я обратил внимание на то, что в одном из этих писем фамилия получателя идентична моей. Должен сказать, что фамилия у меня редкая, ни разу прежде мне не приходилось слышать ее в других местах. И вот, пожалуйста! Объявился однофамилец, да где бы вы думали? В городе Черновцы, совсем недалеко от Дрогобыча, куда мне в скором времени предстояло отправиться в отпуск.

По-видимому, органам любопытно было проследить за моей реакцией на данное письмо. Узнать, запишу ли я в блокнотик интригующий адрес, сделаю ли попытку письменно связаться с однофамильцем или во время отпуска постараюсь навестить его, чтобы узнать, не состоит ли он со мной в родстве. Дело ведь происходило в первые послевоенные годы, когда евреи с ожесточением в сердцах искали уцелевших родственников. Словом, начальство хотело меня прощупать — заслуживаю ли я доверия. Безусловно, за мной следили во время читки упомянутого письма. Не исключено, что получатель его был сотрудником органов, принявшим на время мою фамилию. Если бы я к нему явился в Черновцах, быть бы и мне, подобно Живокьяну, героем персонального дела. Увы, я обманул надежды моих начальников, в Черновцы не поехал…

Есть все основания думать, что меня провоцировали. Если я ошибаюсь, то почему позднее никогда больше не поступало ко мне писем на имя черновицкого Авзегера?

В наше сверхзасекреченное учреждение, как было уже сказано, посторонние не заходили. Мы в него имели доступ лишь в рабочее время да в дни проведения партийных собраний или занятий по повышению нашего идейно-политического уровня. Все работники "ПК" обязаны были заниматься в разных кружках, согласно партийного графика. По мысли великих теоретиков марксизма-ленинизма, сидевших в Москве и оттуда "спускавших" всяческие указания в низы, кружки партийной учебы должны были формировать коммунистическое мировоззрение у советских людей, стало быть, и у нас, сотрудников "ПК". А коммунистическое мировоззрение само по себе подразумевало преданность партии и советской власти. Кроме того, в рабочее время, в минуты перерывов, практиковались читки центральных газет, политинформации. Все указанные мероприятия проводились исключительно силами коммунистов нашей организации. Посторонние инструкторы, лекторы, партийные работники нас не посещали. Считалось, что политическая цензура облечена высоким доверием, поэтому незачем другим партийным или советским организациям вмешиваться в ее дела. На самом же деле, видимо, такое положение было принято, исходя все из тех же соображений сверхконспирации.

В Советском Союзе обычно говорят: "Все мы ходим под горкомом или райкомом". А вот работники "ПК" не ходили ни под одной из названных организаций. Партийная организация "ПК" стояла на спецучете у первого секретаря горкома партии Пахомова. Лишь он и его заместитель, второй секретарь Орлов, знали о существовании нашего тайного учреждения.

Однажды Пахомов изъявил желание присутствовать на нашем отчетно-выборном партийном собрании. Даже на такой невинный шаг высокопоставленного лица необходимо было получить разрешение областного управления МГБ. Соблюдая правила конспирации, привезли его вечером к нам, так что он даже не смог как следует разглядеть закуток, в который вошел. Пожаловал он в сопровождении начальника отделения Новицкого. Можно сказать, — под конвоем. Замаскированным кодовым звонком Новицкий при высочайшем госте не воспользовался. Условленным стуком он поскребся в дверь, которую и отворил вахтер. К приходу гостя внутри все было приведено в полный боевой порядок: "орудия производства" убраны, столы и шкафы опечатаны, помещение группы "Списки" заперто изнутри. То был единственный случай за все годы моей работы, когда "посторонний" переступил порог нашего святилища. Посторонним был первый секретарь читинского горкома партии.

Помнится, как, войдя в помещение, секретарь Пахомов взглянул на незнакомые серьезные