Читать книгу - "Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин"

и низшую – возложена задача «вытравить религиозные заблуждения надлежащим воспитанием». И «вытравливание» продолжается полным ходом. В программы всех наук, даже таких, как математика, статистика, физика, химия, введены специальные отделы богоборчества и богохуления. Так, в курсе рабочего университета имеются отделы: по физике: «месте физики в антирелигиозной пропаганде», «научное мышление – как основа безбожия»; по химии: «роль химии в борьбе с религиозными предрассудками»; по астрономии: «антирелигиозные выводы»; в программе статистики большое внимание отводится изучению «безбожного движения в СССР» и т. д.[408]

В течение четверти века духовенство подвергалось кровавой чистке – убиению и заточению. Еще в 1937–1938 годах, в предвидении предстоящей перемены курса, пронеслась волна террора над рядовым духовенством… В течение четверти века высшая иерархия ставилась под бдительным надзором советского «обер-прокурора» и… ГПУ. Я не хочу выразить этим, что в СССР не стало достойных иерархов. Но система их отбора, без сомнения, вела не к исповедничеству, а к оппортунизму. Результаты отбора не замедлили сказаться. В 1941 году архиепископ Саратовский Андрей в интервью американскому корреспонденту «Associated Press» поведал:

«Советская власть никогда не ограничивала религиозную свободу. Власть производила репрессии в отношении части клира и прихожан не за их религиозные убеждения, а за их противогосударственную деятельность. Надо помнить, что церковь до революции была на службе царского правительства и пользовалась значительными привилегиями и доходами, в особенности высшая иерархия. Естественно, что духовенство не без труда отказывалось от этих привилегий… Советское правительство не могло оставить безнаказанными этих лиц. Для правильного понимания этого вопроса нужно строго различать отношение к религии советской власти, с одной стороны, и с другой – разных организаций и сообществ, которые вели антирелигиозную пропаганду, как например, «Союз безбожников»[409]…

Высшие иерархи усердствовали еще более. В 1942 году митрополит Сергий[410] (местоблюститель), митрополит Киевский (ныне Крутицкий) Николай[411], митрополит ленинградский (ныне патриарх) Алексий[412], и архиепископ горкинский (нижегородский) Сергий[413] подписали записку следующего содержания:

«В годы, следовавшие за октябрьской революцией, имели место беспрестанно процессы над духовными лицами. Но почему они попадали под суд? Исключительно потому, что под покровом сана и церковной проповеди они вели фактически противо-советскую работу. Это были политические процессы, которые не имели ничего общего с духовной жизнью церковных обществ и с чисто церковной деятельностью отдельных священников. Христианская церковь сама громогласно осудила своих паршивых овец, которые изменяли установленную ею линию сердечно-лояльного отношения к советской власти»[414].

Эти самые первоиерархи заявляли не раз торжественно, что в советской России никаких гонений на церковь не было. Нужно ли доказывать лживость этих заявлений, когда ВСЕ священно- и церковнослужители и семьи их обрекались на бесправное и голодное существование, попав в разряд «лишенцев»… Когда дети их изгонялись из школ и со службы только за свое происхождение… Когда обнаруженный случайно нательный крестик подвергал носившего его остракизму… Когда правительственное учреждение – «Союз безбожников» на государственные средства и в казенных типографиях печатало и распространяло зловонную хулу на Бога и церковь… Когда тысячи и тысячи церквей разрушались или обращались в конюшни, склады и кинематографы… Когда осквернялись святыни и отдавались на поругание мощи святых…

Этого не было?

Нельзя не отнестись с глубочайшим негодованием к тому кощунству, с которым четыре перво-иерарха помянули память местоблюстителя патриаршего, чтимого нами покойного митрополита Петра, несчастных иерархов Соловецкой каторги и сонма других мучеников и страстотерпцев, рассеянных и доныне по российским тюрьмам или преданных лютой смерти. За то только, что ревновали о вере.

Там – в могилах и в узилищах – исповедники. Действительно же «паршивые овцы» духовного стада с течением времени преобразились в пастухов. И, сияя внешним благолепием и внутренней пустотой, «окормляют» советскими плевелами свое поредевшее, забитое стадо.

* * *

Обеспечив таким путем «благонадежность» клира, упразднив, на всякий случай, начинания Всероссийского собора 1918 года в деле «омирщвления» или демократизации церковной жизни деятельностью приходов, советская власть допустила исповедание народом веры и свободу церковных обрядов, поставив, вместе с тем, церковь на службу своим политическим целям.

Известная советофилка, г-жа Ева Кюри[415], побывав в России и «подводя итоги всем своим религиозным впечатлениям», пишет: «Война с религией выиграна, и победитель может позволить себе роскошь перемирия»[416]…

О характере этого «перемирия» высказался с циничной откровенностью полпред в Париже Богомолов, столь много потрудившийся и над привлечением в советскую орбиту «евлогианской церкви». Он говорил Стивенсу:

– 

определяет политику и прочее. Возьмите православную церковь в России. В прежнее время ее экономической базой была царская система. Революция подорвала эту основу, и потому церковь была против советского строя. Но недавно советское правительство заключило соглашение с церковью и создало для нее другую базу – правда, более скромную. Поэтому церковь православная теперь включилась в советскую систему и стремится работать для нее. В этом – весь секрет[417].

Неужели это обвинение церкви в продажности не возмущает сознание советских иерархов? И почему же церковь эмигрантская, лишенная какой бы то ни было «экономической базы», буквально нищая, но пользующаяся духовной свободой, проявляла жизнеспособность и творческую силу?

Восстановлено патриаршество… Мало того, советская власть благосклонно относится к проекту возведения московского патриарха в сан «вселенского» («Третий Рим») для придания голосу большего значения вовне. Но, без сомнения, так же, как был «восстановлен» патриотизм – в качестве нового оружия войны, так и престол патриарший будет использован властью, как оружие политики. Уже первые декларации патриарха Алексия, направленные против папы, яркого противника коммунизма, осуждают его не за действительные вины, например поход на православие в Польше и Югославии, а за якобы «прогитлеровское направление» папы. В трактовании Советов и всей коммунистической печати анти-большевизм равнозначен про-гитлеризму…

О действительных мотивах такой веротерпимости, вносящей некоторое успокоение в умы западных союзников СССР, нет надобности делать догадки. Они совершенно ясны из слов самого Сталина («Вопросы ленинизма»): «Дело не в реформах, не в компромиссах, а в том употреблении, которое делают люди из реформ и соглашений. Реформа при революционной тактике превращается в орудие революции».

И потому чрезмерный оппортунизм («ложь – во спасение») высшей православной иерархии, проявляемый в последнее время, противен достоинству церкви и не послужит на ее пользу.

* * *

Выше я привел как рекордный образец безудержного сервилизма речь Авдеенки… Но ей, как оказывается, не уступают другие… Митрополит Крутицкий Николай, наиболее влиятельный член Святейшего синода, пользующийся полным доверием НКВД[418], в Журнале Московской Патриархии (янв. 1944 г.) пишет:

«Русский народ еще на заре своей истории создал свой идеал богатыря. Илья Муромец – это синтез беззаветной любви к Родине, мужества, волевого пафоса, беспощадного отношения к врагам и сердечной мягкости к своим… Эти качества воплощали в себе овеянные вечною славой Александр Невский, Дмитрий Донской, кн. Пожарский, генералиссимус Суворов, фельдмаршал Кутузов… И наш народ не ослабевает в своей крепчайшей уверенности в конечной победе,