Читать книгу - "Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин"

неприятие навязанной им «ойчизны». Невзирая на то, что, волею судеб, эти «кроссы» отвоеваны от немцев ценою русской крови и находятся фактически в обладании московской власти… Что с могущественным соседом своим, каков бы ни был его режим, Польше придется, ведь, считаться и жить века… В этом упорстве сказывается неискоренимый шовинизм – не народа, нет – но правящих слоев его, лелеющих все еще, рассудку вопреки, наперекор стихиям, мечту о Польше «от можа до можа»[362]. Тот шовинизм, который так недвусмысленно прозвучал в словах Пилсудского в 1922 году на приеме в Варшаве румынского короля Фердинанда: «От моря Балтийского до моря Черного живет одна и та же нация (?!), хотя и под разными национальными флагами»… та безрассудная самоуверенность, с которой Бок за три года до мировой войны, по поводу польско-румынского соглашения, поведал: «Польша и Румыния решили устраивать свою судьбу сообразно их собственной воле и их собственным силам»… Недаром при самом нарождении новой Польши, когда на Версальском судилище шел «земельный торг», тогдашний мин. ин. дел Англии, Керзон[363] предостерегал польское правительство – «удержать свои притязания в разумных пределах, не стремясь поглотить чужие народности, могущие быть только источником слабости и распада».* * *

После возникновения германо-советской войны восстановились дипломатические отношения между советским правительством и польским, обосновавшимся в Лондоне. Глава польского правительства и верховный главнокомандующий польскими войсками, ген. Сикорский[364] побывал в Москве, имел несколько бесед со Сталиным; он добился облегчения участи польских граждан, интернированных в России, сформирования польского корпуса из военнопленных поляков и увода его в Иран. Но вопрос о границах, поднятый Сикорским, был отклонен с обещанием, что «в свое время он будет разрешен к обоюдному удовлетворению»…

Между тем, в начале 1943 года немцы опубликовали сообщение о катынском злодеянии… Почему такое «открытие» они сделали лишь спустя более полутора года после занятия Смоленской области – это было непонятно. В свою очередь советское правительство в январе 1944 года производило гласное расследование злодеяний особой комиссией, в состав которой входил один из православных митрополитов. Комиссия удостоверяет, что убийства поляков совершены немцами… Где правда – сказать трудно, принимая во внимание тожество морального уровня и методов гестапо и НКВД.

Правительство Сикорского обратилось в Международный Красный Крест с просьбой послать в Катынь следственную комиссию. Считая себя оскорбленным подобным обращением, советское правительство 26 апреля порвало дипломатические отношения с польским правительством. Это обстоятельство поставило в большое затруднение Лондон и Вашингтон, которые признавали de jure это правительство и заключили с ним ряд договоров, а польские дивизии, морские и воздушные силы, признававшие авторитет «верховного главнокомандующего», ген. Сикорского, дрались доблестно на союзных фронтах. Затруднения английского правительства увеличивались тем еще, что поляки вели широкую пропаганду путем дипломатическим, в прессе и по радио. Много месяцев мы были свидетелями войны… в эфире… «Польское национальное радио» из Лондона осуждало Советы – от себя в сдержанном тоне, но приводило совсем уже не сдержанные выдержки из иностранных газет. Каждое сообщение его начиналось сакраментальной фразой: «Здесь говорит радио-польское: Варшава, Катовице………

 – на волнах Лондона»… и кончалась «хоралом» – «За дымом пожарув» – песней, вспоминающей старые кровавые русско-польские счеты. Москва нервничала, и советское радио уже без всяких дипломатических тонкостей отвечало грубой бранью по адресу «марионеточного эмигрантского правительства», обвиняя его в узурпации власти, в его не-народности, русофобии и шовинизме.

Вопрос советско-польских отношений – и в особенности границ – обсуждался на многих собраниях, не сходил со страниц мировой печати, толкуемый вкривь и вкось, часто без подлинного знакомства с историческими и этнографическими данными. Главным образом – по внушению эмоциональному.

«Для них безмолвны Кремль и Прага!»[365]…

Голоса иностранной печати разделились: одни восставали против «нового раздела Польши», «попрания прав малых держав», «забвения Атлантической хартии»; другие возмущались неумеренными вожделениями польского правительства, «злоупотребляющего английским гостеприимством и стремящегося вызвать разрыв между Англией-Америкой и СССР». Вопрос подымался неоднократно и в палатах, и Иден заявил однажды, что «польский вопрос представляет трудности непреодолимые и требует наибольших усилий со стороны английского правительства».

* * *

Под давлением Лондона преемник Сикорского, погибшего при авиационной катастрофе, глава польского правительства Миколайчик[366] слетал в Москву, но переговоры его с советами оказались безрезультатными. В октябре 1944 года Черчилль и Иден полетели в Москву главным образом для улажения польского вопроса; туда же был приглашен опять Миколайчик. После ряда весьма сложных переговоров выход, как будто, был найден: России предоставлялись границы 1940 года, т. е. бывшая «линия Керзона», с присоединением Восточной Галиции, а Польше, в виде компенсации, обещаны Восточная Пруссия и Померания, а также большая часть Силезии.

По словам Черчилля, Миколайчик согласился на эти условия и, вернувшись в Лондон, предъявил их правительству[367]. Но «уступчивость» Миколайчика вызвала такую бурю протестов в правительственных и польско-эмигрантских кругах, что Миколайчик счел себя вынужденным выйти в отставку. Его заменил Арцишевский[368], которого Советы считали особенно враждебным себе. Черчилль после этого заявил, что теперь у него нет надежды на благополучное разрешение советско-польского спора.

В заседании парламента 15 декабря Черчилль и Иден подробно изложили правительственную точку зрения: Англия никогда не гарантировала границ Польши, всегда противилась ее захватам и, в частности, в свое время считала незаконным занятие поляками Вильны; территориальные требования России вполне справедливы. К этой точке зрения присоединилась и Франция, в лице ген. де-Голля, после посещения им Москвы в декабре 1944 года. Северо-американские штаты долгое время держались несколько иных взглядов, уклонившись совершенно от спора о границах. По словам мин. ин. дел Стеттиниуса, Америка полагала, что все пограничные споры должны быть отложены до мирной конференции…

Так обстояли польско-советские отношения, в их российском аспекте – к началу 1945 года.

* * *

Параллельно с этими столкновениями шла не менее острая борьба в аспекте чисто советском.

С началом германо-русской войны в Москве образовался «Польский национальный комитет» из недр польской секции Коминтерна и советских поляков. Деятельность его первоначально ограничивалась противо-немецкой и про-большевистской пропагандой. Позднее, после разрыва между Советами и польским правительством, прибавилась травля и дискредитирование последнего. Когда Красная армия заняла часть этнографической Польши, московский комитет переехал в Люблин и, пополненный местными большевиками, под названием «Комитета Национального Освобождения» принял на себя функции государственного управления освобожденными областями[369] Для подкрепления этой власти «всенародным признанием», на оккупированной территории была учреждена Советами «Краевая народная Рада»[370]. В состав ее вошли члены польской коммунистической партии, распущенной Коминтерном в 1937 году за ослушание директив Москвы и возрожденной тем же Коминтерном в 1941 году под именем «рабочей партии»; кроме того – участники созданных на местах пробольшевистских профессиональных и кооперативных союзов. Препарированный так «голос народа» признал единственной легальной властью Польши – Комитет Национального Освобождения.

Таким образом, власть в Польше, по мере занятия ее Советами, переходила фактически к коммунистам. Но Советы, как это имело место и в других оккупированных ими странах, во