Читать книгу - "Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин"

обсуждения, но не борьбы. А рядовые эмигранты – вполне безразлично. Мы не можем также отрицать бесспорных достижений России в области создания новых путей, гигантской промышленности, высокой военной техники, обследования и использования бывших под спудом природных богатств страны, широкого развитияобразования (отнюдь не общего), замечательных трудов, открытий, изобретений российских ученых. Все это правда. За четверть века страна талантливого народа, при самых неблагоприятных условиях, должна была шагнуть вперед. Ведь и между Россией 1889‐го и 1914 года была огромная разница. И если бы народная жизнь шла вперед таким же темпом, как в те года, то можно себе представить, каких высот достигла бы она в наши дни – при любом режиме, который,, не убивал бы миллионы людей, не морил бы голодом миллионы семей и не стремился бы обратить в духовное рабство все российские народы.

И мы не можем, не смеем закрывать глаза на оборотную сторону большевистской медали, на цену достижений – цену крови и человеческих страданий, на подавление человеческой личности, на весь звериный лик большевизма.

.* * *

Годы военного коммунизма… Истребление «буржуазии»… При этом в разряд буржуазии, кроме интеллигентского пролетариата, большевистская идеология причисляла служилый элемент, мещанство и многочисленные слои других классов: более крепкую часть рабочего класса, крупное и среднее крестьянство и, по мотивам вовсе уже не социальным, социалистическую демократию. Задачу истребления «чрезвычайка» решила просто: «Мы не ведем войны против отдельных лиц, – писал глава ее Лацис[396], – мы истребляем буржуазию как класс… Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал словом или делом против Советов. Первый вопрос, который вы должны ему предъявить, какого он образования, воспитания или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого»…

Скорбь и ужас разлились на земле, одев в траур каждую русскую семью, не пощадив ни таланта, ни силы, ни молодости, внеся в общественную жизнь, как систему, как норму – институт заложников, родовую месть, надругательство над душой и телом человека, страдания и потоки крови. Кто определит – сколько миллионов жизней было загублено?!

Прошлое? Нет, и настоящее.

Хотя Сталин заявлял неоднократно, что «в СССР нет больше классов», но система «истребления» людей не оставлена доныне. Менялись названия органов истребления – «Чека», «ГПУ», «НКВД»… Изменились названия истребляемых: вместо «буржуев», появились «диверсанты», «саботажники», «вредители», «враги народа»… А кровь лилась и льется без жалости, без меры.

Вся страна покрыта застенками, в которых задыхаются, гниют брошенные в них люди. Лишенные всяких юридических средств защиты, после допроса «с пристрастием» они подвергаются безсудным ссылкам и казням. Эти казни временами проносятся, как смерть, по стране: в 1934 году – месть за убийство Кирова, в 1937–1938 годах – кровавые ужасы «ежовщины»… Инсценировка суда, так называемые «доказательные процессы», устраивались только над большевистскими сановниками «правого или левого уклона», причем последние даже не защищаются, а, под воздействием застенка, сами взваливают на себя небывалые вины. Судьбу же миллионов заключенных решают заочно «тройки» ГПУ, теперь «Особые совещания НКВД». Да и чем лучше суд, который не основан на законе и праве, в котором происхождение подсудимого, «революционная совесть» судьи и «соответствие генеральной линии правительства» решает вопрос о виновности!

Вся страна покрыта концентрационными лагерями: Карело-мурманские, Соловецкие, Даль-строй (на Дальнем Востоке), Байкало-амурская магистраль, Ухта-печерские, на острове Вайгач – за полярным кругом и т. д., и т. д. В этих лагерях и на разного рода стройках перед войной жило и работало не менее 15 миллионов заключенных.

Кто они? Кроме уголовных преступников, которым власть предоставляет известные льготы, назначая даже на тюремно-административные посты, все остальные – «враги народа». В их числе – выжившие жертвы беспощадной и бесчеловечной коллективизации, выбросившей из деревни 5 250 000 крестьянских дворов и погнавшей в ссылку домовитых и работящих «кулаков» и «середняков»; выжившее духовенство, противившееся закрытию, ограблению и осквернению церквей; инженеры и рабочие, попавшие в разряд «вредителей», первые – за невыполнение невыполнимого плана, вторые – за случайный брак; ученые и писатели – за исследования и писания, противоречащие диалектическому материализму; безликий советский гражданин всех категорий, которого за неосторожное слово или по злостному оговору ссылают по обвинению в «контр-революционной агитации», «по подозрению в наклонности к шпионажу» или просто, как «социально опасный элемент»; наконец, в последнее время – сотни тысяч поляков, эстонцев, литовцев, латышей, вывезенных во время советской оккупации Польши и Прибалтики в 1940 году…

* * *

С 1926 года концентрационные лагеря, по «гениальной мысли» уголовного преступника Френкеля[397], сделавшего большую карьеру, превращены в полном смысле слова в рабовладельческие фактории, во образе промышленных и строительных предприятий, приисков, рудников, лесозаготовок и проч. С тех пор расположение и число лагерей и количество даровой рабочей силы определяется только потребностью в них. Предприятия предъявляют требования, а ГУЛАГ (Главное управление лагерей) делает наряд. Если же какой-либо категории специалистов не хватает, то в соответственной среде можно устроить «заговор», следствие «с пристрастием» добьется кругового оговора, и новая партия специалистов может быть отправлена в самые гиблые места, куда-нибудь в Заполярье.

По описанию людей, вырвавшихся из лагерей, жизнь там ужасна. «Шестнадцать часов на жестоком морозе, – пишет один из побывавших на Колыме, – плохо одетые, голодные работают, ворочая груды земли. Ни воскресенья, ни выходных дней. Смерть и только смерть освобождает несчастных от невообразимых страданий». Еще страшнее – в «штрафных изоляторах», куда отправляют провинившихся лагерников. И стража, и порядки, и жизнь в них звероподобны. «Саморубы» там – явление обычное, почти каждодневное». Арестованные отрубают себе руку или ногу или вскрывают брюшину, в надежде попасть в лазарет, потом в «лаг-пункт инвалидов»… «А там уже есть шанс выжить»… Впрочем, начальство изоляторов «в назидание прочим» оставляет иногда «саморубов» истекать кровью.

Смерть витает над лагерями. Советская власть, заключая в статистические таблицы малейшие проявления жизни страны, не дает, конечно, сведений о смертности в лагерях. Вот свидетельство одного из кандидатов «в лучший мир», вырвавшегося из «Дальстроя»:

«Прииск «Экспедиционный»[398], 1939 год… Из прибывших 1 июля 1500 человек на 1 ноября осталось в живых – 320 человек. Остальные умерли. Прииск «Верийский»[399], 1939 год… В июне месяце 2500 человек. Первого ноября осталось 900 человек, из которых 500 – на стационарном лечении, без рук. Только 400 бодрствуют. Остальные умерли. Прииск «Журба»[400]… За четыре года существования умерло 6000 человек. Созданы были бригады, которые не успевали хоронить умерших. Бухта «Дреева»[401]… Здесь строят дорогу к золотым богатствам. 1940 год. Август. 4000 человек. Зима. Вьюга. Снег в четыре метра. Ураган уже два месяца. Привезенные «братья славяне из освобождённых областей» отсиживаются в палатках. Мороз 50 градусов, ветер беспощадный. Никто не в состоянии выйти наружу. Мертвых хоронят, вернее складывают под полом палаток, в которых живут. Из 4000 человек к весне осталось в