Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

Линия Мажино, задуманная почти сразу после войны 18-го, была трусостью и анахронизмом. Ну а то, ее не довели до моря, было еще одной глупостью.

— Перестановкой в кабинете[161] ничего не добиться. Петен слишком стар, хотя все же Даладье отстранен от войны. Отстранен и Гамелен[162] с его рыхлым и растерянным лицом святоши. Возвращается Вейган[163].

19 мая

Сняли Алексиса Леже[164]. Может, на время, как его предшественника Вертело? Почему вообще он так долго продержался? Нет ли какой-то разгадки его влияния, как в случае с Вертело[165]? Или же это было всего лишь проявлением извечной незаменимости администраторов перед лицом судорожной незаменимости президентов — двойная незаменимость, которая издавна отличает этот режим.

Я беседовал с ним раза два или три. Когда я вернулся из Германии в 1934 году, он хотел слышать от меня только то, что подтверждало его убеждение в слабости гитлеровского режима. Может быть, он навредил не больше, чем другие. Как все официальные лица, он оставался невосприимчивым к духу насилия, которым веяло в Европе, к антидемократическим, антикапиталистическим, антисемитским страстям, которые бушевали на все более обширных пространствах. Он отметал все это разом, считая все это преходящей горячкой, а затем делом рук демонических сил. Он был совершенно не в состоянии ко всему этому приспособиться, приспособить к этому Францию, уж скорее направить корабль по течению, нежели разбить его вдребезги.

Он чистой воды литератор, причем почерпнул все свои познания в очень узком литературном кружке. Среди власть предержащих он воплощал дух „НРФ“ — полурационализм, полусюрреализм, смесь приземлен-ности и причудливости, и, наконец, чисто французский дух со времен Казотта и Нодье, дух иллюминатов, масонов. Он наверняка был связан с масонством, как и Вертело?

Он воспользовался влиянием своей любовницы, г-жи „де Фелс“, дочери того самого Фриша что женился на сахарных деньгах и является владельцем „Ревю де Пари“, подпевалы „Альянс Демократию“[166]. Женщина, обделенная красотой, изяществом, проницательностью, принципиальностью, совершенно затерявшаяся в видимости парижского успеха. Все эти дамы, окружающие наших министров, просто ничтожны. Мало того, что некрасивы, они еще и плохо одеты. В придачу — потаскухи. Г-жа Фелс (урожденная де Ку-мон), г-жа Круссоль (урожденная Безье), г-жа де Пор-тес (урожденная Ребюффель) и ряд других.

Г-н Шарль-Ру[167], который занял место Леже, кажется мне одним из этих цветущих совершенно беззубых скромников, но будет ли он допущен к власти? Говорят, что Бодуэн[168] пользуется большим влиянием.

Крепок ли еще Вейган?

Читаю „Обермана“[169], ничего не понимаю в этих романтических чувствах. Вот он, бег времени! Нисколько не переживаю: нахожу, что стареть — это естественно и приятно. В зрелости свои радости. У меня всегда было чувство причастности к цельной жизни Вселенной, а может быть, и к вечности Бога, я боготворю смену времен года.

Несовершенство общества видится мне источником забавных или увлекательных приключений. Я ни-когда не чувствовал пустоты жизни; на меня наводили скуку, но сам я никогда не скучал. За исключением, может быть, молодости, когда мне не было еще тридцати и когда на какое-то время угасал пыл желания, я ругал себя за свои книги. Но чтобы поднять дух, мне достаточно было увидеть хорошую картину. Меня всегда спасала живопись. Живопись — это самый живой акт приятия жизни, причем даже тогда, когда рисует Пикассо, превосходная, победоносная жертва парижского уныния.

— Они в Перроне и спокойно продвигаются с востока на запад. С нашей стороны — ни одного ответного удара от юга до севера. Отсутствие моральных и, в особенности, материальных ресурсов. Дети, воспитанные учителями-масонами, социалистами и коммунистами, с младых ногтей страдают атрофией сопротивления; а вся верхушка — это выпускники лицеев, ученики Алена, выпускники до глупости рационалистической и до безумия оевреенной Сорбонны, Эколь Нормаль, Политехнического института, инспектора министерства финансов. Все бегут, что есть мочи. Маразматический рационализм летит ко всем чертям.

А во главе всего — Рейно, предприниматель, финансист, набравшийся ума по салонам, Маршал, восьмидесятилетний старец, и Вейган, которому семьдесят три и который вынужден принять командование в разгар схватки, еврейский прихвостень, который во всем старается походить на своего господина.

Следовало бы остановить отступление армии из Бельгии и атаковать их во что бы то ни стало, подтянуть все гарнизоны линии Мажино к Ретелю. Но как атаковать без танков, к тому же с самого начала все продвижения наших войск контролируются с воздуха.

Это победоносное шествие с востока на запад к северу от Парижа — лучшее свидетельство нашего бессилия.

21 мая

Можно подумать, что французы сговорились пропустить немцев мимо Парижа к Англии. Сговор этот держится в тайне и идет из самого сердца. Из-за него бездействие этой зимы, которое столь тревожило англичан, продлится в боях и крови.

— Нет танков. Где найти танки? Демократия ищет танки. И почему только нельзя превратить в танки трибуны и несгораемые шкафы? Удивительно, что рационализм-материализм сломался на чисто материальной проблеме. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, ибо сосредоточенный на материи разум сразу же коснеет, удаляясь от всякой страсти, всякой жизненной силы.

Немецкие танки сильной, победоносной конструкции были рождены страстью — страстью социализма, замешанной, конечно, как и якобинская страсть, на национальной гордости. На ненависти к Англии и еврейству. самым потрясающим воплощениям капитализма. Что до франции, то это всего лишь мелкобуржуазное ГосУДарство в духе Швейцарии или Голландии.

Пособничество Гитлеру во всех странах: правые парализованы его авторитетом, патриотизмом, расизмом, левые — его социализмом иг в особенности его военной силой. Деятели II и III Интернационалов, потерпевшие столь позорное поражение, ублажают себя мыслью, что Гитлер нанесет смертельные удары по национализму и капитализму, а потом перейдет к Европе. Все это, конечно, откладывается в бессознательном и посему сказывается особенно сильно.

Я чувствую себя бесконечно слабым и бесконечно сильным, безоружным и во всеоружии, в стороне от всего и в центре всех событий, бесполезным и нужным. Я доверяю своему чувству, я был глубоко прав, что не стал участвовать в этой войне, не красовался в форме где-нибудь в тылу, не ел из общего котла и даже не делал вид, что служу.

Сожалею лишь о том, что не хранил полного молчания. Но в конце концов я ничуть не погрешил против истины моей судьбы и моего духа. О современной войне я высказал все в плане ощущения и рожденной ощущением идеи. Меня не волнует вопрос физического мужества; я наконец-то осознал собственное моральное мужество.

— Мальро, который всю зиму твердил о