Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

class="p1">Сколько у нас было бронетанковых дивизий? Сколько мы их сформировали после событий в Польше?

Может, я ошибаюсь? Мне кажется, что сегодня утром я слышал отдаленную канонаду.

— Прусских войск не было при Аустерлице, русских — в Иене. Это удивительное попустительство побежденных, идущее на пользу победителю.

У Муссолини, может, всех запасов на неделю: горючего, угля, провизии. Сталин только что убрал Кагановича и Ворошилова[157]. Затравленный безумец.

Кажется, что в Политбюро не осталось больше евреев. А в Коминтерне? На руководящих постах? Должно быть, этот кавказец прирожденный антисемит. Отсюда его ненависть к Суварину[158]?

Позавчера, проходя мимо «Рица», наблюдал, как графиня Бошам с какой-то американкой направлялись играть в гольф.

— В «НРФ» два крыла: крыло зануд и профессоров, крайних рационалистов: Бенда, Ален и иже с ними; с другой стороны — прихвостни сюрреализма: Мишо, у которого не поймешь ни слова, Жув, Сенгриа — все ничтожества, несущие бредятину. Полан благоволит и к тем, и к другим — между ними нет противоречия, ибо крайний рационализм порождает крайний романтизм. Романтизм появился на свет одновременно с махровым рационализмом. Кондильяк[159] — современник Руссо, и к тому же в Руссо сидит Кондильяк. И так уже два столетия.

— Вчера было спокойно, сегодня утром — не поймешь. Но я не выходил, мне никто не звонил.

— Какая жалость, что Моррас и Доде не умерли где-то в 1925-м. Что может быть унизительнее, чем их жалкое существование в этой войне.

Их эпигоны ничтожны. Гаксотт и Молнье тупы, как пробка. Молнье, как и я, шатается от бабы к бабе, а Гаксотт, как говорят, от сортира к сортиру.

Что же до Бразильяка — это словоблудие барселонских педерастов.

Теперь понятно, что Птижан не кто иной, как жалкий пройдоха. Этот бравый стрелок не осмелился, даже не подумал осмелиться выразить протест против присутствия Арагона в «НРФ».

Французской литературы не будет после этой войны. Клодель и Валери умрут. И все станет ясно с игрой, которую ведут Мориак и Жироду, сексуальное коварство одного, моральная нечистоплотность другого. В молодом поколении сплошные ничтожества.

Крушение «мужественности» Монтерлана, Дриё. Бернанос, Селин — всего лишь доведенные до отчаяния нытики, Жионо — тоже, все они без царя в голове. Мальро опять разразится каким-нибудь военным репортажем, думаю, что уже строчит.

Самые молодые не вызывают у меня ничего, кроме #салости: они столь ничтожны, что их вообще не видно: Клебер Хеденс.

Чем кончится плен для этого отвратительного педераста Ла Тура де Пена?

Хотя, в конце концов, от Мальро и Селина можно ясдать обновления…

Я сказал: не будет больше литературы… имея в виду в моих глазах. Но конечно же, вся эта суета будет продолжаться, если позволят обстоятельства.

Тишина на радио в 8.30 утра.

— 11.30. Радио снова выключили сразу после объявления о падении Брюсселя. Немногословность коммюнике пугает. Ожидается наступление на Париж.

А я сижу себе на 10-м этаже, в своей голубятне, смотрю на Париж и наблюдаю агонию.

Днем — все более мрачные впечатления. В Тюильри сталкиваюсь с г-ном Фроссаром, министром информации, который прогуливается с парой каких-то приспешников, хотя на часах 2.30. Бродит себе среди деревьев и, кажется, не очень встревожен. Тем временем по улицам следуют колонны грузовиков, вывозя, по-видимому, имущество эвакуирующихся министерств.

А еще встречаю расфуфыренную красотку, которая идет по улице как ни в чем ни бывало.

Вот уж два дня, как не вспоминаю о своем ишиасе.

Куда подевались друзья? Буайе[160] в запасном артиллерийском полку? Птижан в стрелковых частях? Ушел ли Мальро? А что поделывает Монтерлан?

4.30 — Тревога. Сижу в полном одиночестве в своей голубятне над притихшим Парижем, в котором вдруг стало слышно птиц. Из подвалов доносятся какие-то ^олоса. Проезжает несколько машин. Неужели это серьезно? Серьезно ли? Двусмысленность этой зимы от которой во Франции не осталось и следа, и которая еще висит, словно изъеденная молью ткань над Парижем. Ну что, настала пора? Или опять отсрочка? Да будут ли бомбардировки? Наверное, только в последний момент.

А пока я смешон в своей голубятне, откуда сразу же смоюсь, когда посыпятся бомбы: спущусь в подвал вместе с праздным народом.

А птицы, птицы поют, следуя пресловутому животному инстинкту.

Смотрю на Нотр-Дам, затем, увы, и на Сакре-Кёр, Все замерло в неподвижности, того и гляди рухнет. Голубовато-серое небо в белесых разводах, где дрожат медные отблески. Внизу легкий грозовой ветерок колышет деревья.

Утром звонит моя бывшая жена, еврейка и спрашивает: «Следует ли мне поехать в Гар, но опять же к евреям? Не будет ли это хуже теперь? Или же в Бретань — поближе — но зато к одному бретонскому дворянину, хозяину своего городка. Кого она боится? Немцев? Или французов?

Из Парижа уже не выедешь без пропуска. Вот и хорошо.

Думаю, сейчас все начнется. Вдалеке какой-то глухой шум. Очень далеко. Нет, не сейчас, когда я пишу: отбой тревоги!

— Вечером я узнаю, что это была ложная тревога: переоборудовали все сирены Парижа и проводили испытания! К черту весь этот доморощенный романтизм.

19 мая

Они снова продвинулись в направлении Лаона, Гиза, Ландреси. В отношении Франции я всегда разрывался между чувством и идеей. Чувство привязывает меня к тому, что было жизнедеятельным и восхитительным и что сохраняется еще в глубине народной души, нескольких сохранившихся памятниках и у ряда современных художников — идея же открывает мне конец эпохи наций. Я вижу узость этих форм, которые были значимы между XV и XIX веками, но которые уже не в состоянии удовлетворять сегодняшние человеческие потребности.

Настало время империй и федераций. Появление в Европе федерации немецкоязычных государств, ставшей при Гитлере империей, слитой воедино силой якобинских методов, делает невозможным существование не только малых государств, но даже государств с 40-милионным населением, как Франция.

В любом случае, Франция уже не воспрянет из этой круговерти в формах XIX века. Впрочем, иностранные влияния, которые получили развитие в течение последних пятилетий — влияние английское, русское, отчасти итальянское, а может, даже и немецкое — были провозвестьями крушения границ.

Или Франция вместе с другими нациями Европы будет поглощена гитлеровским Рейхом — как Афины македонской Ойкуменой; или же она станет составным элементом в западном блоке, который охватит вместе с ней Англию, Бельгию, Голландию, Швейцарию — и, возможно, скандинавов — блоке, который так или иначе срастется с другими блоками в европейском союзе.

В любом случае, полной независимости Франции настал конец.

— Слабость концепции нашего Генерального Штаба бросается в глаза: там не поняли, что пехота умерла в 1918-м, и