Читать книгу - "Растительное мышление. Философия вегетативной жизни - Майкл Мардер"

оно лишь частично открыто свету, поскольку его корни погружены во влажную тьму земли, в непостижимую материальность, в бес-субъектную, без-объектную близость, стремящуюся к упразднению дистанции.

Двойная невозможность объективно описать ментальные процессы и стать полностью сознательным субъектом объясняет, с философской точки зрения, бесконечный характер психоаналитической интерпретации. Те, кто прислушается к теории Фрейда об истоках человеческого знания в «ранних сексуальных исследованиях» детей, увидят в ней вторую половину растительного мышления, теперь сконцентрированного на репродуктивной способности растительной души, в измененном состоянии сохраняющейся в человеческих существах[298]. Главная идея «Трех очерков по теории сексуальности» заключается в том, что всякое знание – не говоря уже об интеллектуальном любопытстве, стремлении или желании знать – возникают из нашей воплощенной онтологии, психоаналитически обозначенной как «сексуальность». Нигде это не выражено четче и убедительнее, чем в разделе «Очерков», озаглавленном «Инфантильное сексуальное исследование». Опираясь на этот текст, давайте рассмотрим непризнанный вегетативный фон человеческого знания.

«Влечение к знанию (epistemophilic drive)» – так Фрейд обозначил интеллектуальное любопытство, свидетельствующее о любви к познанию, то есть о философии в ее самой простой и чувственной форме. Желание знать пробуждается в ответ на две главные тайны, с которыми сталкивается ребенок: вопрос о половых различиях и загадка – откуда берутся дети? Эти вопросы стоят на пороге любой эпистемической деятельности, «ибо мы узнали из психоанализа, что влечение к знанию у детей непредвиденно рано и неожиданно интенсивно притягивают к себе сексуальные проблемы, и, возможно, оно даже пробуждается ими»[299]. Многое в последующем мышлении юного исследователя сексуальности будет зависеть от итогов этих первых изысканий, отвечающих на вызов вегетативной dunamis в нас.

Хотя поиск ответов является первым робким заигрыванием ребенка с независимым мышлением, по большей части он терпит неудачу, кульминацией которой становится сведение половых различий к глубинному тождеству. Как справиться с этой неудачей? В результате отказа от половых различий, страх кастрации перерастает в гипотезу о том, что женщины – это всего лишь неполноценные мужчины, и, стало быть, различие между полами накладывается на предшествующую им субстанциальную однородность. Такое устранение сексуальных различий приводит к нивелированию и отрицанию всех различий. Отсюда вытекает, по словам Фрейда, что «усилия инфантильных исследователей всё же регулярно остаются бесплодными и заканчиваются отказом, который нередко оставляет после себя стойкое ослабление влечения к знанию»[300]. Эпистемофильное влечение терпит невосполнимый ущерб, степень которого зависит от того, насколько разочаровывающими оказались ранние исследования. Что определяет судьбу независимого мышления, так это раннее созерцание человеческой сексуальности и в особенности грубое теоретизирование о тайне воспроизводства, принципе вегетативного существования, разделяемого всеми живыми существами. Мышление как таковое обязательно начинается как растительное мышление и может резко оборваться, если темные вегетативные основы «жизни разума» будут изъяты, а сопутствующие им различия отменены.

Учитывая глубокое родство между нашим когнитивным аппаратом и репродуктивной функцией растительной души, мы можем привить психоаналитическую структуру сознание/бессознательное (Cз./Бессз.) к разделениям в аристотелевской psukhē, предоставив еще одно доказательство происхождения человеческой мысли от растительного мышления. На обратной стороне этого признания мы обнаруживаем мощную тенденцию к вытеснению вопрошания о нашей связи с растениями (наряду с вопросом о половых различиях), в заявлениях, отрекающихся от бессознательных корней сознания. В историческом плане западно-метафизическое принижение вегетативной жизни было симптомом вытеснения, отыгрыванием того факта, что человечество еще не смирилось со своим иным-чем-человеческое наследством[301]. Вытеснение сексуальности наносит серьезную рану знанию: это куда больше, чем простое обесценивание телесности в рамках пресловутого «разделения разума и тела» или забвение человеческой смертности. Трагедия в том, что это также искажает наше отношение к окружающей среде (или, точнее, к средам, мирам других живых существ, таких как растения) и тем самым ставит под сомнение саму нашу способность к выживанию.

В ретроспективе фрейдовские выводы могут объяснить загадочный фрагмент Новалиса о том, что «мышление, как и цветение, есть лишь тончайшая эволюция пластических сил – универсальная сила Природы, возведенная в энную степень»[302]. Цветение – это знак полового созревания растения, так же как мышление – это признак зрелости человека (с психоаналитической оговоркой, что оно – мышление – питается, в первую очередь, воплощенными рефлексиями о сексуальности); «универсальная сила Природы», их объединяющая, есть вегетативная способность к воспроизводству, которая, в силу своей пластичности, сублимируется в абстрактное мышление. Вытеснение вмешивается в преобразование этой силы в еще более высокую потенцию и блокирует ее, препятствуя этой «тончайшей эволюции» и борясь с самой возможностью возможности, то есть с диссеминацией пыльцы или смысла.

Первичность сексуальной функции в психоанализе подразумевает четкий выбор между двумя способностями вегетативной души. Это означает, что Фрейд делит психику по классическим линиям, проведенным еще в античности; что он придает большее значение репродуктивной способности, чем нутритивной dunamis; и что в конечном счете он наделяет акты еды сексуальным смыслом. Не только концептуальная ассимиляция эквивалентна утонченной форме питания, но и сам акт поглощения пищи насыщен оральным сексуальным удовольствием: «Сначала удовлетворение от эрогенной зоны соединялось с удовлетворением потребности в пище»[303]. Психоанализ обнажает скрытые основы гегелевской «низшей школы мудрости», когда выдвигает тезис о том, что не существует поглощения другого без получения сексуального удовольствия в процессе, и что, более того, не существует познания без этой сублимированной оральности. Будь то логика питания или репродуктивная функция, которая считается первичной, нечто от растительной души в нас объясняет расцвет мысли. Человеческое мышление рождается из несознательной интенциональности растительной жизни, что согласуется с аксиомой психоанализа о том, что бóльшая часть нашей психики окутана бессознательным, средой вегетативной экзистенции.

В западной философии переход от неведения бессознательного к сознательному существованию изображался как выход из тьмы к свету знания[304]. В прорастании ростка из почвы, в его стремлении к свету солнца философы – от Платона до Гегеля – видели естественную предтечу человеческого образования, а немецкие мыслители XVIII и XIX веков обнаружили то, что Мейер Г. Абрамс позднее назовет «растительным гением»[305]. Ницше нарекает метафизических философов «редкими [растениями]» – и желательно, отмечает он, чтобы они такими и оставались[306] – не только из-за эмпирической скудости их числа на протяжении истории, но и потому, что, в отличие от всех прочих растений, они, похоже, уклоняются от того сияния, которое исходит как от буквального солнечного света, так и, в случае человека, от манящего свечения мифа. Как зрение, так и мифическое мышление суть точки доступа к иллюзорной реальности, от которой философ желает убежать: «А греческие философы как раз этого-то мифа себя и лишают: не выглядит ли это так, словно они хотели уйти от солнечного света в тень, во мрак?» «Но, – продолжает Ницше, –