Читать книгу - "Растительное мышление. Философия вегетативной жизни - Майкл Мардер"

ни одно растение не избегает света; эти философы, по сути дела, просто искали более светлого солнца, миф был для них недостаточно чистым и сияющим»[307].

Свет Идей, в направлении к которому растет философская душа, словно стремящееся к солнцу эфирное растение, превосходит физический свет по ясности и яркости, причем принцип «духовного» роста не расходится с вегетативным разрастанием, а скорее модифицирует его. В платонизме «более светлое солнце» также и более теплое – его эйдетическое сияние еще связано с тем видом тепла, что является генеративным и творческим, позволяя существам зарождаться. Нет нужды говорить, что это живительное тепло философского гелиоцентризма отсутствует как в мышлении Просвещения, которое уподобляет разум нейтральному свету, способному холодно и беспристрастно освещать все, так и в феноменологии XX века, озабоченной бесконечно разнообразными модусами явленности, тем, как вещи приходят к бытию, выходят на свет, освещаются смыслом. Тем не менее объединяет эти три вехи западной мысли то, как они ставят вегетативное движение к свету на службу нашему мышлению о мышлении, метатеоретизированию о человеческом знании.

Отношение растительного мышления к платонизму, Просвещению и классической феноменологии, мягко говоря, неоднозначно. Прежде всего, мы должны осознавать, что поиски более светлого солнца в любой момент – и прямо посреди этого чудесного сияния – грозят перейти в новые «темные века», где полностью сознательное и самосознательное существование жестоко вытесняет бессознательный остаток, с которым оно не может покончить; где вегетативная жизнь – а вместе с ней и всё, что относится к сфере имманентности, – подвергается тщательному вылущиванию как внутри, так и вне человеческого субъекта; и где такое вытеснение тьмы отрывает интеллект, ищущий чистого света, от его корней, окутанных мраком. Предел родства традиционной мысли с вегетативным разрастанием состоит именно в этом: метафизический проект, стремящийся оставить позади тьму простой жизни, подрывает условия собственного существования (или любого существования, если уж на то пошло). Неспособная признать мышление, коэкстенсивное разнообразным актам жизни, метафизика применяет силу негативности и смерти даже тогда, когда кажется, будто она тянется к другому виду света и утверждает квазибожественную жизнь разума. Возникая из растительного мышления, она тем не менее рискует превратиться в злокачественную опухоль, удушающую саму сущность (entity), из которой черпает свою жизненную силу.

Чтобы не попасть в ловушку предшествующих метафизических стратегий, которые избирательно наследовали и в то же время попирали вегетативную жизнь, растительное мышление должно быть восприимчивым и ценить другой полюс этой жизни – полюс тьмы с присущими ей возможностями. По словам Льва Шестова, «кажется – еще немного, и человек почувствует, что та же непонятная, но заботливая сила, которая выбросила нас в этот мир и научила нас, как растения, тянуться к свету, постепенно приуготовляя нас к свободной жизни, переводит нас в новую сферу, где нас ждет новая жизнь с ее новыми богатствами. ⟨…⟩ И быть может, недалеко то время, когда вдохновенный поэт ⟨…⟩ смело и радостно воскликнет: Да скроется солнце, да здравствует тьма!»[308]. Растительное мышление обязано подписаться под восклицанием шестовского «вдохновенного поэта» в той мере, в какой оно воссоединяется со своими бессознательными корнями, при этом воздержавшись от огульного отрицания света. Жить и мыслить в середине и из середины, подобно растению, причастному свету и тьме, не значит замыкаться в диалектических сумерках, где философия рисует «серым по серому». Это, скорее, означает преобразовать себя – свою мысль и свое существование – в мост между расходящимися стихиями: стать местом, где небо общается с землей, а свет встречается с тьмой, но не разгоняет ее.

Эпилог: Этические ответвления растительного мышления

E as palavras? Aonde vão? Quantas permanecem? Por quanto tempo? E, finalmente, para quê? ⟨…⟩ Penso que meu avô Jerónimo, nas suas últimas horas, se foi despedir das árvores que havia plantado, abraçando-as e chorando porque sabia que não voltaria a vê-las. A lição é boa. Abraço-me pois às palavras que escrevi, desejo-lhes longa vida e recomeço a escrita no ponto em que tinha parado. Não há outra resposta.

Жозе Сарамаго, «86 anos», Caderno azul [309]

Взгляни на цветы, сколько верности в этих созданьях, – мы же их заставляем судьбу нашу с нами делить.

Но, может, когда они каются в час увяданья,

именно нам суждено их раскаяньем быть.

Райнер Мария Рильке, «Сонет XIV», Сонеты к Орфею, часть II [310]

В 2008 году Швейцарский федеральный этический комитет по нечеловеческим биотехнологиям (Swiss Federal Ethics Committee on Non-Human Biotechnology, ECNH) выпустил доклад под названием «Достоинство живых существ в отношении растений». В этом документе, возможно, впервые в истории человечества, назначенный правительством орган дал рекомендации по этическому обращению с растениями, или, как указано в подзаголовке доклада, по «моральному рассмотрению растений ради их собственного блага». Швейцарский комитет пришел к беспрецедентному соглашению: растительная жизнь не только заслуживает того, чтобы к ее достоинству относились с тем же уважением, что и к достоинству всех прочих живых существ, но и обладает абсолютной моральной ценностью, несводимой к инструментальному обоснованию усилий по защите биоразнообразия и «охране природы». Отныне причинение растениям «произвольного вреда» будет считаться морально предосудительным, а реальные случаи инструментализации этих живых существ потребуют морального оправдания.

Хотя революционный потенциал доклада неоспорим, сам доклад всё-таки не был основан на исследовании бытия растений, их уникального положения в жизни и, следовательно, того, что поддерживает их достоинство в рамках конституционного права, защищающего die Würde der Kreatur, что переводится как «достоинство живых существ». Другими словами, в этом достойном восхищения документе отсутствует онтологическая отправная точка, исходя из которой можно поставить под вопрос саму категорию «растения» и проблематичный термин «живые существа». Это упущение чревато целым рядом эпистемологических и этических последствий. С эпистемологической стороны, помимо негласно предполагаемого онтологического статуса вегетативной жизни, мы обнаруживаем, что особое внимание здесь уделяется рациональной проверке моральных интуиций, подкрепленной техническими «деревьями решений», призванными направлять все последующие дискуссии о статусе растений. Но даже когда коллективный познающий субъект, состоящий из авторов отчета, якобы не желает отказываться от собственной эпистемо-метафизической привилегии морального арбитра, рациональный анализ и деревья решений, на которые он опирается, подрывают сами себя, оказываются внутренне несостоятельными, так как завершаются «морально релевантным» признанием неведения в ответ на вопрос о присущем растениям Благе [311]. С этической точки зрения, обозначение растений как «моральных объектов»[312], которое приводит их в соответствие с кантианским и посткантианским философскими дискурсами, уже предоставляет их в распоряжение человеческого субъекта задолго до принятия какого-либо