Читать книгу - "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Леопольд Авзегер"

ресторане отдельный "кабинет", где можно будет свободно поговорить. Я заметил, что вид у него жалкий, подавленный. И все же его рассказ оказался для меня в высшей степени неожиданным. Но в его искренности сомневаться не приходилось. Выпив "для храбрости", Голуб со мной заговорил вполне откровенно и "под большим секретом" рассказал, что оба они, он и подполковник Ропский, уволены из органов и исключены из партии без всяких оснований, только за то, что "борцы против космополитизма" обязаны были и в своих рядах обнаружить и "обезвредить" хотя бы парочку врагов. Тут он произнес на идиш: "Вас кэн мэн махн?" (Что поделаешь?) и горестно пожал плечами, после чего добавил, что теперь с волчьим билетом должен возвращаться на родину, в Киев.

Вот такой был казус, и я тогда пожалел "беднягу". Очень скоро, однако, жалость испарилась: я понял, сколько дел состряпали эти двое на невинных людей за время своей работы в МГБ, сколько жизней искалечили. Жалеть их только за то, что они были евреями? Дико ведь, неправда ли? Два еврея возглавляли деятельность самого оперативного отдела управления МГБ, откуда людей отправляли не в Киев, на родину, а прямехонько на острова архипелага ГУЛаг. Ведь им же еще сказочно повезло: не пытали их, не судили за совершенные беззакония, а просто-напросто выгнали взашей — гуляй, делай что хочешь.

Помнится, вместе со мной в отделении "ПК" работали сестры-комсомолки Нина и Тамара Даниловы. Обе были активистками, хорошо занимались в сети партийного просвещения, с удовольствием посещали комсомольские собрания, выполняли какие-то общественные поручения. У обоих были идеально чистые анкеты. Мать жила вместе с ними, отец, как явствовало из документов, погиб в годы Отечественной войны в борьбе с немецкими фашистами. Мало ли было в те годы подобных судеб! Но вот в 1950 году в ясном небе грянул гром. Неожиданно на их имя из Западной Германии пришло письмо: отец, оказывается, жив, а не убит, был в плену, а после окончания войны оказался в ФРГ. Одолела его ностальгия, соскучился за детьми, вот и спрашивал у жены и дочерей совета, как ему быстрее вернуться к ним — в семью, домой.

Письмо, как положено, попало в международное отделение, в руки товарищей по работе сестер Даниловых, проверявших международную корреспонденцию в двух соседних комнатах. И что же? Верные воспитанницы комсомола, получив его, немедленно настрочили заявления о том, что отказываются от отца — предателя родины. Их мать даже в ЗАГС обратилась, требуя оформить ей развод с "таким" мужем.

Ничего, однако, не помогло. О чрезвычайном происшествии с сестрами Даниловыми тут же было сообщено в отдел кадров, в тот же день их вызвали и без лишних сантиментов уволили из органов. Но это еще не все. Уже после увольнения их заставили написать отцу ответ следующего содержания: что живут они прекрасно, ни в чем нужды не испытывают; что вообще в стране уровень жизни сейчас гораздо выше довоенного; что рады весточке от отца, который, оказывается, жив-здоров и намерен к ним приехать; что огорчены его долгими страданиями вдали от них и надеются, ждут — не дождутся встречи с ним".

Только после того, как такое письмо было отправлено в Германию, сотрудники МГБ сочли вопрос временно исчерпанным, а свою миссию — выполненной: теперь они знали, что хотя их жертва еще далеко-далеко, но над ней уже навис карающий меч советских органов.

Впоследствии я не раз задумывался над этим трагическим случаем. Ведь речь шла о жизни и смерти наших товарищей по работе, ведь могло же случиться и так: поскольку в "ПК" у сестер Даниловых врагов не было, а были вроде бы одни только друзья, мог же кто-нибудь из группы "Списки" передать им в руки злополучное письмо, вместо того чтобы отправлять его в международное отделение. Были все шансы, что об этой маленькой хитрости никто не узнает. Никаких трудностей не составило бы также отправить без проверки ответное письмо отцу с просьбой прекратить всякие попытки списаться с ними, то есть не калечить жизнь жене и дочерям. Увы, утопические сны! Я ведь не раз уже говорил о том, что элементарные человеческие чувства сотрудники советских органов обязаны были жестоко подавлять прежде всего в самих себе. Нас воспитывали не на принципах любви, сострадания, верности, дружбы, а в пренебрежении этими идеалами, в презрении к ним. Вот почему рука сотрудника группы "Списки" даже не дрогнула, передавая письмо, адресованное сестрам Даниловым, цензорам из международного отделения, хотя он наверняка догадывался о том, что его поступок предопределяет судьбу этих девушек.

Был в моей работе и такой случай. Однажды я получил из отдела "В" несколько писем на польском языке и на идиш, присланные, если память мне не изменяет, из Хабаровска. Соответствующий цензор находился в отпуску, а я его замещал. Я эти письма отправил адресатам, а в "меморандуме" по их поводу написал, как обычно принято в подобных случаях: "Документы семейного содержания, оперативной ценности не представляют, направлены по "А" (адресу) ".

На следующий день старший уполномоченный отдела капитан Р. В. Гольденберг во время случайной (или не случайной) встречи спросила меня, почему я не перевел несколько строк из письма на идиш. До тех пор я был уверен, что она ни читать, ни писать на этом языке не умеет. (Кстати, мы с ней состояли в дружбе — настолько, насколько это вообще возможно было в нашем милом учреждении). Она пристально посмотрела на меня, дав понять, что ей все известно, и тихо сказала: "Ты же знаешь, что я тебя уважаю, а поэтому прошу: будь осторожен и внимателен".

Да, в упомянутом ею письме содержалось несколько строк, к которым при желании очень даже легко можно было придраться. Я упоминаю об этом факте только потому, чтобы показать, что иногда можно было поступать не так, как положено по инструкции.

То не был единственный случай "умолчания" в моей цензорской работе. Когда я стал старшим группы (украинской), ко мне часто обращались коллеги, не знакомые с украинским. Таким образом, от меня зависела судьба многих писем, а, стало быть, и их авторов. По долгу службы я был обязан руководствоваться исключительно требованиями инструкции в их оценке. Случалось, однако, что мне трудно было поступить против совести и я отправлял адресатам письма, подлежавшие изъятию. Я уже упоминал: то были письма спецпереселенцев, моих земляков, в глубине души я жалел этих несчастных и по мере сил старался им помочь. Если не помочь, то по крайней мере — не усугублять их и без того отчаянное