Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

— Дуб надобен сухой, годовалый… У Судимира на складах видал я один кряж…

— Дед поплыл! — восторженно объявил Гнус. — Всё, мужики, дед наш! Кряж уже присмотрел!

— Цыц, балаболка!.. — Щукарь отмахнулся, не отрываясь от бересты. — Ничего я не поплыл… Я, может, тону как раз!.. А гребь⁈ — Он ткнул пальцем. — Гребцов куда посадишь? Промеж лодей? Так там настил твой!

— А вот, да, — подал голос Клещ. Они с Бугаем уже давно оставили кашу и слушали про своё. — Ежели по нутряным бортам грести — вёсла ж об эту… об серёдку биться будут. Об брёвна твои.

— Верно, Клещ. Потому нутряные борта — пустые. Гребь вся по внешним сидит. Левый ряд по левому борту левой лодьи, правый — по правому правой.

Клещ помолчал, шевеля бровями.

— Эт что ж выходит… — сказал он наконец. — Выходит, я гребу — а напарника мне не видать вовсе? Он вона где, через две лодьи? А ну как вразнобой пойдём?

— В барабан бить будем, — сказал я. — Ритм на слух держать, не на глаз.

— А я чего говорил! — Бугай толкнул Клеща лапой. — Я ж говорил: греби да не гляди! Глядеть — сбиваться!.. А вот скажи, Кормчий, — Бугай наморщился, рожая мысль, и стол уважительно ждал. — Ежели левые вперёд гребут… а правые, стало быть, назад, табанят… она чего — на месте крутиться станет? Как жук на нитке?

Стало тихо.

— Бугай, — сказал я с чувством. — Дай я тебе кашки подложу. Она самая, брат. На месте. Как жук… Про то и главная затея. — Я развернулся к Хвощу с Кутырём. — Пушкари. Теперь ваше. Стволы ставим по настилу. Один на нос, другой на корму. Стоят низко, у самой воды. И наводим их можно не только станком, но и корпусом. Правый борт на воду, левый табань — и вся спарка доворачивается со стволами вместе, хоть на волос, хоть кругом.

Хвощ до сих пор молчал — только глаза его ходили по бересте, от носа к корме и назад. Теперь он поднял голову, и по лицу его расплывалось выражение, какое у Хвоща бывало только при заряженном орудии.

— Кормчий… — сказал он почти шёпотом. — Это чего ж… Это я, значит, стою при стволе — а мне цель сама в прицел ВЪЕЗЖАЕТ? Мне и ворочать не надо⁈ Лежи да пали⁈

— А отдача? — деловито влез Кутырь. Этот лишних восторгов себе не позволял. — На «Разящем» вон палуба стонет, а тут — доски на брёвнышках. Ствол-то дёргает, будь здоров.

— Под стволами настил двойной. И распорки вкось, в оба борта. Отдача через них в корпуса уйдёт, а потом в воду. А главное — ширина. — Я развёл руки. — «Разящий» от выстрела кренится, сам знаешь. А эту — попробуй накрени. Плечо-то вон какое, две лодьи да сажень промеж. Хоть залпом бей.

— Хоть залпом… — эхом повторил Хвощ и посмотрел на Кутыря. Кутырь посмотрел на Хвоща. Больше вопросов у пушкарей не было — у них настало счастье.

— Так, погодьте радоваться, — Волк заговорил впервые за вечер. — Красиво чертишь, Кормчий, спору нет. А теперь спроси меня, вояку тёмного, что я в этой красоте вижу… Корыто шириной с двор. Ход у ней — как у стельной коровы. Парус один. От погони ей не уйти, догнать она никого не догонит. Всякая ватага на стругах обойдёт её кругом и сядет на неё с четырёх сторон разом. Ну и на кой-она мне такая в бою?

— А ты на неё не с воды глянь, — сказал я. — Ты на неё с берега глянь, глазами того, кто на ней сидеть будет… Гребцы — за высоким щитом, по внешнему борту, потому стрелой не взять. А кто кругом обходить сунется — по тому она бортом доворачивается сама, ты слыхал. Это, Волк, не лодья, а крепость, которая плавает. У крепости нет задачи идти на штурм. Только пушки довезти и палить.

Волк поглядел на бересту. Потом на меня. И усмехнулся — своей, волчьей улыбкой:

— Крепость, которая плавает… И гром с двух концов. — Он покачал головой. — Знаешь, Кормчий, чему я больше всего рад? Что я тебе не враг.

— Дык!.. — Гнус аж подпрыгнул. — Об том всей рекой молятся!

Заржали все — и под этот гогот Щукарь, который всё это время не отлипал от бересты, вдруг хлопнул по столу ладонью:

— Тихо, оглоеды!.. — Он обвёл стол грозным взглядом и упёрся в меня. — Ладно. Скажу, как есть, чтоб опосля не бегать. Вязать такое — можно. Хитро́, страшно́ — а можно, есть за что ухватиться… Одного не пойму, хоть режь. — Он прищурился. — Лодьи — вот они, в порту. Лес — вот он. Верфь новая — вот она. А строить-то мы эту страсть ГДЕ будем, Кормчий? Тут, у всего Устья на глазах? Дак к вечеру вся река знать будет, чего ты вяжешь. А река нынче, сам сказывал, длинная…

Стол притих. Вопрос был не плотницкий — и все это поняли.

— Тут и будем, — сказал я. — На глазах. А знать река будет вот что… — Я допил квас и поставил кружку на угол бересты. — Баржу мы строим, братцы. Грузовую. Две лодьи связали, чтоб товару больше влезало, — торговый человек воевода, хозяйственный, в Хлынов свой добро возить собрался… Так и будете говорить всякому, кто спросит. А стволы она примет — уже дома.

Щукарь поглядел на меня из-под бровей. Долго глядел. Потом крякнул, послюнил палец и стал сворачивать бересту.

— Баржу-у… — протянул он. — Ох, и жук ты, Ярик. Как есть жук… — И уже от двери, через плечо, ворчливо: — Кряж дубовый с утра гляжу. Гнездо под мачту сам долбить буду, никому не дам. А то навяжут, тяп-ляп, — а мне опосля с вашей крепостью тонуть.

Щукарь ушёл, а народ остался — и расходиться не спешил.

Такое у оравы всегда. Дело новое заложено, квас не допит, и разговор сам собой покатился дальше, вниз по реке. Начал его, понятно, Гнус.

— Не, братцы, а я вот чего понять не могу. — Он подпёр щёку и мечтательно