Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

в глаза не глядел. Крепкий ещё мужик, жилистый, а глаза — как у деда. Такие глаза Гриня видал у тех, кто из сечи выполз последним. Грёб на Глебовой лодье, на той самой куче, что шла на прорыв. Выплыл один с борта.

Говорил он тихо, глядя в стол, — и вот от этого ровного голоса даже у Грини, полвека резни повидавшего, тянуло холодом по хребту.

— … перву лодью взяло — мы ишшо гребли. Голова велел — навались. Навалились. Вторую взяло — ну, тут уж кто куда… А я чего. Я грёб. Грести велено — я грёб. — Мужик помолчал. — Опосля нашу взяло. В скулу, понизу. Она не потонула даже — она, батюшка, кончилась. Была лодья — и щепа поплыла. И Митяй поплыл… по кускам…

— Вздохи меж громами считал? — спросил Гриня негромко.

Гребец поднял глаза — впервые за разговор. И в глазах его мелькнуло что-то вроде удивления: как узнал?

— Считал, — сказал он. — Как в воде висел, за доску держамшись, — так и считал. Молитву прочту — не бьёт. Ещё прочту — не бьёт. На третьей — бьёт… Богородицу читал. Не скороговоркой, по-людски.

Гриня прикинул. Три «Богородицы» по-людски — это… это сотня вздохов. Долго. Ох, долго. За сотню вздохов гружёный насад полперестрела пройдёт. А конный по берегу — втрое.

— Добро, — сказал он. — Последнее спрошу. Дым. После грома дым — велик ли?

— Велик, — сразу сказал гребец. — Бело-сизый, горой. Корабль ихний после каждого грома сам в дыму сидел, покуда не снесёт… — Он вдруг криво усмехнулся. — Я под тем дымом, батюшка, и выплыл. Кабы не дым — стрелами бы добрали. А в дыму — им же самим ни зги не видать.

Гриня посидел, глядя на него.

— Как звать?

— Окунём кличут.

— Вот что, Окунь. Побираться кончай. Пойдёшь ко мне — корм, кров и куны. Дело найду… по твоей части.

— Это по какой же? — Гребец смотрел устало, без надежды. — Грести, что ль?

— Помнить, — сказал Гриня. — Ты, брат, из всех, кого я нынче слушал, один смотрел, а не пужался. Такие мне надобны.

Отпустив его, Гриня долго сидел один. Свеча оплывала, за стеной ходил и не решался войти Сбыслав со своими валами.

А на столе, на вощёной дощечке, костяным писалом было выдавлено столбиком:

Громов — два. Бьёт с воды, понизу, в борт. Полтора перестрела. Меж громами — сотня вздохов с гаком. Кормят с морды, впятером. После грома сам слепой в дыму.

Гриня перечёл столбик. И под ним, помедлив, выдавил ещё одну мысль, самую главную из всего, что он узнал за вечер:

Бьёт всегда первым. Готовым его не встречал никто.

Вот и вся его сила, подумал Гриня, накрывая дощечку. Ну что ж. Кто-то ж должен быть первым.

И пошёл наконец глядеть валы.

Глава 17

В горницу Щукарь входил, как на собственные похороны.

Стол у Третьяка был длинный, на всю ораву, — и орава уже сидела, ужинала. Волк с Лыком в углу, Хвощ с Кутырём о чём-то своём пушкарском болтали, Клещ с Бугаем над горшком каши, Гнус, Бес… Я расстелил бересту поверх хлебных крошек, придавил углы кружками, и разговоры за столом стихли сами. Ораву мою не проведёшь, орава чует закладку нового дела, как собака грозу.

— Ну, — сказал Щукарь страдальчески. — Кажи уже. Чего удумал.

— Гляди. — Я повёл углём. — Нам же нужна лодья под пушки? А второго Учана у нас нет. Вот что я придумал, точнее мелкота мне подсказала. Берём две лодьи из трофейных. Вот эту широкую и вторую, что с ней в паре стоит. Ставим борт о борт, промеж бортов — сажень воды. И вяжем их поверху брёвнами в одно судно. Сверху, промеж корпусов кладём настил. На настил, — уголь ткнул в нос и в корму, — ставим наши пушки. А посередь настила будет мачта.

Стало тихо. Бугай громко сглотнул кашу.

— Так, — сказал Щукарь. Голос у него был пока делано спокойный. — Две лодьи. Верёвочкой связать. Ага… А скажи-ка мне, Кормчий, светлая твоя голова: ты по весне лёд на реке видал? Как его ломает? Вот идут две льдины рядышком, ладком, а потом волна, и одна кверху, другая книзу, и трутся, и крошатся… Вода, она, милок, ровно не носит! Одну лодью волна подымет, другую опустит — и где твоя вязка⁈ Вырвет с мясом! Скобы твои повыдергает, как бабка репу! Наглухо он свяжет!.. Наглухо на воде одни утопленники лежат!!!

Ватага заулыбалась. Пошло-поехало — это они любили.

— Верно, — сказал я. — Вырвет. Если наглухо. Потому наглухо и не вяжем… — я повёл углём вдоль бревна-поперечины. — Гляди, старый. Брёвна кладём на оба борта и крепим двумя способами. Скобой кованной — раз, и найтовом, канатом тобишь, внатяг — два. Скоба держит, канат — дышит. Волна лодьи поведёт — вязка подастся на палец и назад сядет. Это живое соединение получается, старый. Как твоё колено: кость есть, а гнётся.

Щукарь открыл рот. Закрыл. Пожевал губами, глядя на бересту, — и я увидел как в глазах его возмущение борется с любопытством, и любопытство поганое побеждает.

— Колено… — проворчал он. — Скажет тоже — колено… А дыры? Скобу в борт бить — борт дырявить! В живой набой!..

— Не в набой. Скоба обхватом, через кокору, — и канат через неё же. Борта целые останутся.

— Через кокору… — Щукарь сунулся в бересту носом. — Хм. Через кокору, стало быть… А мачта⁈ — Он вскинулся с новой надеждой. — Мачта-то куда⁈ На доски твои⁈ Она ж тебе первым ветром настил проломит и в воду уйдёт! Мачте упор нужен, мачте матица нужна, а у тебя там что? Дырка промеж лодей у тебя там!

— А у меня там колода. — Я нарисовал. — Дубовая с гнездом. Ложится поверх двух самых толстых поперечин, на самой середине. Мачта комлем в гнездо, колода вес берёт — и раздаёт на брёвна, а брёвна — на оба борта разом. А растяжки, — я повёл линии от вершины мачты вкось, — тяжи вантовые — за внешние борта. Гляди, какой развал выходит. Шире, чем на любой лодье. Такую мачту вырвать — только с обеими лодьями вместе.

Щукарь глядел на чертёж