Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

За столом стало тихо. Мелюзга ждала, что воевода засмеётся.

А воевода сидел со сбитнем в руке и не смеялся.

Санька — вот кто не выдержал первым. Он вскинул глаза, поглядел на меня поверх кружки и сказал негромко:

— А ведь ты об том ещё у нас на заводи думал. Я видал. Ты на пару ступил, покачал её — и стоишь, и щеришься… Я ещё подумал: чего это он щерится на нашу лоханку.

Умный, зараза. Точно заберу.

— Думал, — сказал я. — И додумал. Спасибо вашей заводи… Так что запоминайте этот день, ватага. Нынче вы не просто на «Нави» ходили. Нынче вы… — я поглядел на их рожи, перемазанные сбитнем, — впрочем, после узнаете, чего нынче. Как по реке пойдёт — вспомните.

— Чего пойдёт⁈ — взвыл Жучок. — Дяденька воевода, ну чего пойдё-от⁈

— Гром узнаешь. — Я допил и встал. — Он у меня громкий… Всё, команда. По домам, пока мамки за вами с хворостиной не пришли. Хозяин! Вот за постой. — Я положил серебро, от которого у хозяина остановилось лицо. — И вот ещё что. Ватага эта будет к тебе забегать. Сбитень им — за мой счёт, покуда серебро не выйдет. А выйдет — скажешь Радко в рядах, он добавит.

Что мне орали вслед — того я пересказывать не стану, а то возгоржусь.

Домой, к Третьякову двору, я шёл уже в сумерках, и в голове у меня — впервые за много дней — было просторно. Задача, что с утра стояла поперёк, легла в чертёж. Два корпуса. Мост меж ними. Мачта на мост, пушки на нос и корму, гребцы по внешним бортам… Оставалось воплотить — а для этого предстоял разговор, который простым не будет.

Щукаря я нашёл во дворе — он сидел на чурбаке у поленницы, строгал что-то. Поднял голову. Поглядел на меня.

И лицо у него сделалось несчастным.

— Так, — сказал Щукарь.

— Щукарь. Я знаю, что мы сделаем с пушками и кораблём.

— Не-е… — Он отложил ножик и заозирался, ища свидетелей. — Не-не-не. Мужики!.. Вы гляньте на рожу его! Я ж как чуял, ещё с утра ёкнуло!.. Он же опять удумал! Опять, всё — пропали!.. — Он обречённо вздохнул и вперился в меня из-под бровей: — Ну. Сказывай, ирод. Чего вязать будем?

— Две лодьи, Щукарь. В одну.

Щукарь открыл рот. Закрыл. Поглядел на поленницу, будто прикидывая, чем сподручнее меня приложить.

И сказал только одно:

— Ох, грехи мои-и…

* * *

Привет, дорогие)

Вот и наступил момент, когда главы пойдут через день, но вы не унывайте. Впереди интересный враг и новые задачи для Ярика.

Глава 16

Воевода Зеленой Глотки

Первую грамотку Гриня к этому утру знал наизусть.

Узкий лоскут тонкой кожи, писанный блошиным письмом, лежал у него за пазухой который день. И уже который раз он вынимал её и перечитывал, хотя перечитывать было уже нечего. Писал верховой князь Изяслав, сам, своей рукой, потому что у ихнего брата тайных дел писцам не доверяют.

Писал князь сдержанно, а сквозь сдержанность пёрло. Завёлся-де на реке пришлый, безродный, у Устья побил Глеба со всей силой — а Глебову силу Гриня знал, силу ту голыми руками было не взять. Возит-де тот пришлый гром в бочонках. Бьёт с воды за два перестрела, лодью рвёт в щепу одним ударом, ни стрела его не достаёт, ни весло не догоняет. Верх реки под ним весь, до последнего плёса. И под конец — предложение от него: сговоримся, соседи. Вы снизу — я сверху. Порознь он нас по одному приберёт.

Гриня письму верил и не верил. Верил, потому что Изяслав — пёс старый, гордый. Чтоб такой первым руку тянуть стал, его сперва надо было мордой в грязь, да ещё и подержать. Стало быть, подержали. А не верил… грому не верил. За свою жизнь Гриня навидался всякого — и огненных стрел у ордынцев, и пороков, что кладут камень в ворота с трёхсот шагов, — но чтоб с лодьи, с воды, за два перестрела, одним ударом? Врёт князь. Со страху втрое врёт. Ополовинить, потом ещё раз ополовинить — тогда, может, и правда останется.

Так он думал, пока не прилетела вторая птица.

Прибежал сам голубиный дед, с птицей за пазухой, и по тому, как он бежал через двор, Гриня всё понял раньше слов. Прилетела птица из вестовых, зря их не гоняют.

— Устьинская, батюшка! — Дед вытянул голубя, огладил. — Из тех, что о позапрошлом годе туда свезли. Пришла — крыло сбито, ястреб, видать, рвал… а донесла, умница, донесла!..

Трубочка на лапке была цела, воск не тронут. Гриня срезал печатку ножом, вытянул бересту, развернул на колене.

Писано было мало. Тот человек лишнего не писал никогда.

«Объявился на реке пришлый, родом не ведом. Кормчим кличут. Оружие при нём небывалое: с лодей бьёт огнём и громом, за два перестрела, лодью крушит в щепы с одного удара. Тем Глебов флот и войско кончил под Устьем. Верх реки весь под ним, Изяслав заперт на волоке. Он совет реки собирает, всех под свою руку. После пойдёт вниз. Глотку сулился снести. Град себе ставит, Хлынов кличет, где — таит».

Гриня прочёл. Прочёл ещё раз.

Потом вынул из-за пазухи Изяславов лоскут и положил оба рядом, на столешницу, у окна.

Вот так оно и делается, подумал он. По одной грамотке — врут. Изяслав врёт со страху, устьинский — тот вообще птица тёмная. Долго молчал, к чему заговорил — поди знай. А вот когда двое врут порознь, друг про друга не ведая, и враньё сходится слово в слово — гром, замирённый верх, одна рука над рекой, — тогда, старый, это уже не враньё.

Он посидел, глядя на два клочка.

Сход, значит вся река за одним столом — такого на его памяти не бывало. Реку делили по плёсам, и в том была вся здешняя жизнь. А тут — под одну руку, добром, сходом… Больно быстро.

И город. Хлынов. В протоках, а где — не ведает никто.

Вот это было хуже всего. Гром — оружие, оружие можно посчитать, встретить, отнять наконец. А город — это корень. Пришлый не гулять вышел, не пограбить, как ходят ватаги. Он тут врастал. Своя земля