Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

Домаш огладил бороду, поглядел на доску, на мешок, куда-то в небо над горнами — и назвал цену.

Гнус издал звук, словно ему наступили на душу.

— Скока⁈.. — Он вылетел вперёд меня, как пробка из бутыля. — Ты, дядя, часом углём не угорел⁈ Да за такое серебро я в Вольном Городе три улицы кузнечных куплю, и четвёртую мне даром отдадут, чтоб я первые три не забрал! Голова, ты слыхал⁈ Не, ты слыхал⁈

— Слыхал, — сказал я. — Поторгуйся.

Лучшего подарка Гнусу нельзя было сделать. Он хрустнул пальцами, поддёрнул пояс и пошёл на Домаша грудью — как воробей на медведя.

— Так… Дуга — вещь, спорить не стану. Но стремя⁈ Ты за стремя цену ломишь, как за венец боярский, а его подмастерье твой одной левой гнёт, зевая! Орех — тьфу, а не работа…

— Тьфу⁈ — Домаш побагровел. — Ты в зуб-то глядел, оглашенный⁈ Там точность волосяная, там перекос на ноготь — и вся снасть дрянь! Это тебе не подкову лепить!..

— А уголёк-то нынче почём? — вкрадчиво влез Бес с другого боку. Они с Гнусом взяли старика в клещи привычно, как берут лодью на сцепку. — Уголёк-то, дядя, подешевел с весны, весь ряд знает. А ты цену кладёшь по зимнему углю. Нехорошо-о…

— Какой тебе зимний!.. Уголь возчик возит, возчику плати…

— Возчику! — взвился Гнус. — Слыхал, Бес? Возчику он платит! А возчик у него — кум! Куму в карман — а с воеводы шкуру⁈ С воеводы, который вам всем тут головы от Глеба спас⁈ Крест на тебе есть, дядя⁈

— Креста моего не тронь!!!

Ряд следил за побоищем с наслаждением, как за кулачным боем на масленицу — болели, судя по рожам, за обе стороны сразу. Домаш отбивался всем чем можно, Гнус наседал, Бес заходил с флангов со своим угольком, куном-возчиком и почём нынче полоса. Цена таяла на глазах, как весенний лёд. Сначала осела на четверть, потом ещё, потом Домаш упёрся окончательно, набычился и объявил, что ниже — только даром, и пусть его хоть режут.

Я поднял руку. Базар стих.

— Вот эта цена — годная, — сказал я. — По рукам, Домаш. И задаток — сейчас. Клещ.

Клещ вынес мешок и стал отсчитывать при всех, складывая горкой на наковальню. Домаш глядел на горку, ещё красный от битвы.

— Ох и людей ты держишь, батюшка… — Он утёр лоб рукавом. — Этот, мелкий, — он же хуже тёщи. Ты его на торг-то не пускай, он же людей разорит.

— За то и кормлю. — Я хлопнул его по плечу. — Теперь последнее. Брони у меня много, трофейной. Битая, разномастная, где велика, где мала. Надо всю свести по людям — расставить, ушить, кольцо доклепать, чтоб сидела как своя. И это, Домаш, тоже к сроку. К тому же самому.

— К тому же⁈ — Домаш аж крякнул. — Батюшка, побойся… Дуги к сроку, наконечники к сроку, теперь брони возами — и всё к сроку! У меня ж мужики не железные!.. — Он осёкся, глянул на горку серебра, на ряд свой, который уже делил в голове работу, и махнул рукой: — А, чего уж. Прорвёмся. Ночами сидеть будем… Марфа моя меня со двора сгонит — у тебя жить стану, батюшка, в порту твоём.

— Живи, — разрешил я. — Порт большой… И вот ещё что, всем скажу. — Я обвёл глазами ряд. — Спросят чужие, чего куёте, — скобы да гвозди на новый порт. Оно и не враньё. А про дуги да брони — молчок. Уговор?

— Уговор, батюшка! — вразнобой гаркнул ряд, и Домаш прибавил, покосившись на серебро:

— За эдакий задаток я и тёщу родную позабуду, как звать.

— Тёщу-то не забывай, — сказал Бес. — Тёща — она сама напомнить придёт. С ухватом.

Уходили мы под хохот и под оживающий звон — молоты вставали в работу один за другим, наперегонки, и в дальнем конце уже орали, что полоса чья-то, а горн общий. Улица дорвалась до дела.

— Ну⁈ — Гнус шёл гоголем и заглядывал мне в лицо. — Ну, Голова⁈ Видал, как я его? На четверть ссадил! А то и поболе! Кто тут торговаться не умеет, а⁈

— Ты у меня теперь на всех торгах первый, — сказал я. — Заслужил… К плотникам идём. Там и покажешь ещё раз.

Гнус раздулся от гордости. Бес поглядел на него, на меня — и ухмыльнулся понимающе.

* * *

Плотницкий конец против кузнечного был тихим местом. Ни жара, ни звона — только шорканье инструмента, перестук топоров да белые реки стружки под ногами. Пахло свежей щепой, смолой и распаренным деревом. Здешнего старшо́го, сухого носатого деда по имени Векша, мы нашли верхом на бревне. Он сидел на нём, как на коне, и выбирал тесло́м паз.

Заказ он выслушал, не слезая с бревна.

— Ложа самострельные… — Дед прищурился на мой чертёж. — Дуб или ясень, стало быть, с желобом, и чтоб хвост под щёку… Мудрёно, а можно. Древки болтовые — это и вовсе не работа. Их мальцы настрогают… Сколько всего-то?

— Лож — полторы сотни. Древок — тысяча можно и поболее.

Векша пожевал губами, покосился на мешок в руках у Клеща — и назвал цену. Умеренную цену, к слову.

Но Гнуса было уже не удержать.

— Скока⁈ — Он выскочил вперёд с разгону. — Да за такие деньги я… я в Вольном Городе…

— Погодь, милок. — Векша поднял ладонь, не дав разогнаться. — Ты не шуми. Ты скажи, почём хочешь, — я скажу, могу али нет. Чего глотку-то рвать.

Гнус осёкся с открытым ртом. Весь его боевой запал, раскочегаренный на Домаше, ухнул в эту тихую ладонь, как кулак в подушку. Он назвал цену на четверть ниже — просто чтоб не пропадала.

— Могу, — сказал Векша. — По рукам.

— Как… — Гнус растерялся окончательно. — Как это — могу? А… а поругаться?

— А чего ругаться-то? — Дед пожал плечами. — Цена Божеская, работа есть. Ты, я вижу, торговаться мастер, — уважил старика, спасибо… Токмо у нас, у древоделов, так: раз — сказал, два — сделал. Это железо орёт, покуда куётся. Дерево — оно молчком растёт.

Бес хрюкнул. Гнус стоял погасший, как свеча под