Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

уже крепость, свои люди, а теперь и своя река от верховий до Устья. Быстро он поднялся, как вода на половодье.

И половодье это теперь шло сюда.

— Батюшка… — Голубиный дед всё топтался у двери со своей раненой птицей. — Отписывать чего будем?

— Погоди отписывать. — Гриня свернул оба клочка и убрал за пазуху. Поднялся, расправил спину — спина отозвалась всеми походами разом. — Птицу выходи. Она своё сделала… Ты вот что. Беги на княжий двор. Скажи — Гриня велел: пусть шлют за князьями. За всеми.

Дед моргнул.

— За все… за всеми тремя, батюшка? И за молодым?

— За всеми, — сказал Гриня. — Отгостились по вотчинам. Пора и делом заняться.

* * *

Съехались на второй день, к вечеру.

Первым прибыл Борис — сосед ближний, самый богатый из трёх и самый на расходы скупой. Прибыл, по своему обычаю, с обозом, с ключником и с таким лицом, будто его уже обобрали. Молодой Василько прискакал верхами, с одной охраной, — этому не терпелось. А хозяин, князь Давыд, гостей встречал на своём дворе, и Гриня стоял за его плечом, где стоял всегда.

Грамотки читали при свечах, за закрытой дверью, без писцов и без челяди. Читали по кругу, из рук в руки. Изяславову — с ухмылками. Устьинскую — уже без.

А потом началось то, что Гриня знал наперёд, слово в слово, потому что сиживал на таких советах не один десяток раз.

— Да брехня это всё! — Борис бросил лоскут на стол первым. — Изяславу верить — себя не жалеть. Битый пёс, вот и скулит, и нас в свою драку тянет! Гром у него… Сказки! А мы теперь — что? Казну трясти? Рать поднимать? На сказки⁈

— Одна сказка — сказка, — сказал Давыд. — Две сказки в одно слово — уже не сказка. Ты вторую грамотку читал?

— Читал! А кто её писал — ты ведаешь? Верный человек… Кому верный? Може, его на дыбе писать заставили. Може, нарочно нам подкинули — чтоб мы казну по ветру пустили да рать по болотам гоняли, а тем часом…

— А тем часом — что? — не выдержал Василько. Молодой сидел как на углях, и с каждым словом Бориса его поднимало. — Кто нам подкинул, дядя? Кому надо-то? Ты пойми, что писано: Глеба, со всей силой, — нет! Я Глебову дружину видал о прошлом годе — там одних оружных сотни две и лодей изрядно! Куда всё делось за одну весну⁈ А Изяслав? Изяслав, гордец, какого свет не видывал, — нам письма пишет, руку тянет! Его-то кто на дыбе заставлял⁈

— Вот и пусть тянет! — Борис пристукнул ладонью. — Пусть они там наверху друг дружку едят хоть до морковкина заговенья! Нам-то что⁈ Где верх — и где мы! Пока этот… Кормчий ихний… докатится сюда — год пройдёт, два! Може, его свои же и прирежут, ватажники завсегда своих режут! А мы — казну на ветер?..

— «После совета пойдёт вниз. Глотку сулился снести», — сказал Давыд.

Сказал негромко, не поднимая глаз от стола, — и Борис осёкся.

— Вот так, Борис. Не год и не два — через месяц. И не куда-нибудь — на Глотку… — Давыд поднял глаза. — А Глотка — это что? Это мыт наш. Всё, что с Молгвы на Волгу идёт, и всё, что с Волги вверх, — всё через нас, тем и живы. Снесёт он Глотку — и чем кормиться станешь? Товар свой кому возить будешь, когда у тебя над головой чужой гром встанет?.. За Глоткой-то у нас, князья, — что? Плёсы да городки наши. Голые. Другой стены у нас нет.

Стало тихо. Борис сопел, глядя в стол, и считал. Это Гриня видел по лицу, потому что у Бориса всякая беда сперва проходила через мошну и только там становилась бедой.

— Хану отписать, — сказал он наконец. Уже без крика, другим голосом. — Выход платим исправно. Пусть и заступа будет.

— И заступятся, — кивнул Давыд. — Придут, заступятся… и останутся. Орда даром сабель не вынимает, ты Орду знаешь. Поглядят, как мы втроём свою реку удержать не можем, — и спросят: а на что тут вообще князья? Выход мы платим, чтоб они сюда НЕ глядели. Вот пусть и не глядят.

— Тогда стрелочного звать, — сказал Василько.

Молодой выпалил это и сам подобрался — знал, что говорит поперёк. Борис аж развернулся к нему всем телом:

— Кого-о?

— Стрелочного. Князя с Моложина. — Василько заторопился, пока не перебили: — А что? Сила у него поболе нашей втрое, лодьи есть, рать есть. И торг его тоже под ударом — Кормчий этот, думаешь, Глотку снесёт и остановится? До стрелки докатится, до Холопьего торга! Стало быть, и беда общая! Позвать, уговориться, встретить вместе…

— Обчая у него с нами беда, как же, — Борис даже засмеялся, нехорошо так. — Молодой ты ишшо, княже, вот что. Стрелочного позови — он придёт, встанет в Глотке со своей ратью… и назад не уйдёт. Как Орда, только ближе. Мы этот мыт от отцов держим, втроём, — и отцы наши его от стрелочных же и отбили, забыл?.. Сами не удержали, скажет, — ну так я подержу. И будем мы у него мыт свой из милости выпрашивать. Нет уж. Кто помог — тот и в доле, а кто в доле — тот скоро и хозяин. Не звать никого. Сами.

— Сами… — Василько сжал кулаки на столе. — А чем — сами, дядя? Ты слыхал, что писано? У Глеба, сказывали, под две сотни гриди было, а у нас у троих, вместе собрать, — и того не выйдет!..

— Угу, — сказал Гриня.

Все трое повернулись к нему.

Гриня стоял у стены и молчал весь вечер, потому что до сих пор не было сказано ничего, на что стоило тратить слова. Теперь — было.

— Скажи, Гриня, — велел Давыд.

— Скажу. — Гриня отлепился от стены и подошёл к столу. — Оба вы правы, князья, вот что скажу. Ты, княже, прав, что звать нельзя. Стрелочный нам не заступа, стрелочный нам щука в садке. А ты, князь Василько, прав, что в поле нам делать нечего. В поле да на воде он нас съест и не заметит — что втроём, что с