Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

материалистом и перед которой аппарат сознания – вторичен.

Живут себе две материи, взаимодействуют, а вторичное сознание, которое они же и породили, старается их осмыслить.

…Жизнь возвращалась на Землю как жизнь, а не как сочетание мертвых осколков разлетающейся мертвой Вселенной…»

«Жизнь возвращалась на Землю. Жизнь возвращалась ко мне. Мертвый осколок из меня вынули. И я хотел успеть исправить хоть одно зло, совершенное мной».

Красное небо повисло и гаснет над черным лесом. Белеют бетонные столбы забора, который окружает скучные стеклянные корпуса. Ветер свистит по пустому двору.

– Здесь ближе, – говорит молодая доктор, курносенькая. – Там два столба повалены… Мы в эту дырку пролезем, и влево по улице, а там направо. Через дорогу – метро… Застегнитесь как следует, Петр Алексеевич… ветер.

– Спасибо вам за все, – говорит Зотов. – Даже не знаю, как вас благодарить, что в Новый год отпустили.

– Ну что вы… – говорит доктор, молодая, совсем курносенькая. – Мы же понимаем. Вы наш старый больной.

Ветер треплет одежду прохожих. Поздние зимние сумерки на просторных улицах окраины. Зотов переходит трамвайные рельсы и спускается по ступенькам, ведущим в метро. Мотаются стеклянные двери.

Он опустил воротник. Здесь было тепло.

Мимо него спешат фигуры – темные, зимние. А кафель сверкает, а разменные автоматы монетками лязгают, а другой автомат мужику с портфелем в живот уперся железной ногой.

– Отойдите с прохода, гражданин, – говорят Зотову.

Куда ни отойдет – все на чьей-нибудь дороге торчит. Ну прямо хоть в воздух взлетай.

Он оглянулся и увидел Немого, который глядел на него львиными гордыми глазами. Зотов тоже снял шапку, сунул ее под мышку и сказал в телефонную трубку:

– Оля?

– Да…

– Это я говорю, Афанасий… Ты поняла меня?..

«В ответ я услышал ошеломленное молчание. На секунду она поверила, что это говорит Немой.

Много я глупостей наделал за свою жизнь, – думал я, дожидаясь ответа и понимания, – но, может быть, самую большую глупость я делаю сейчас. Но или сейчас, или никогда».

Там было долгое, чересчур долгое молчание, поэтому он сказал:

– Не реви… Оля, я приехал еще утром. И был у брата Петра в больнице… Я тебя люблю…

Люди начинают оборачиваться на ходу.

– Оля… Я тебя тут в метро дожидаюсь… Тут полно автоматов… монеты разменивают, в животы упираются, а тебя все нет… Оля, я тебя люблю…

Немой вжался в стенку, как приговоренный к выстрелу.

– Проходите, граждане, – говорит дежурная. Но люди задерживаются и смотрят на двух седых людей у телефона-автомата.

Зотов вытер лицо шапкой и сказал в трубку:

– Я больше говорить не могу… Я из автомата… Тут народ собрался.

– Говорите, говорите, – торопливо сказал народ.

– Оля, мы тебя ждем здесь… Отпросись с работы… Оленька, я тебя люблю…

– А мы, дуры, верим, – сказала кассир.

Зотовы нахлобучили шапки, и кинулись вон из метро, и взлетели в воздух, где Немого ждала Оля. Поэтому Петр Алексеевич стал опускаться на землю, а оттуда стал слушать их разговор.

– Поверни лицо к луне, – сказал Немой. – Я ведь никогда не разглядывал тебя…

– Ты всегда боялся…

– Я всегда боялся, что не имею права…

– Ничего не бойся, милый… Я с тобой, – сказала Оля. – Не надо.

– Потому что если я не с тобой, то все обессмысливается, – сказал Немой.

– Не надо, – говорит Оля. – Молчи…

А так как они разговаривают, летя по воздуху, над морозными улицами и дворами, то под ними начинает проворачиваться земной шар.

Ну, у этих двоих теперь вторая космическая скорость, скорость спутников, и теперь их двое, и они уже не сгорят.

Подошел поезд. Отошел поезд.

Немой взял у нее авоську, и они пошли по бесконечному керамическому и кафельному переходу.

Зотов посмотрел на часы и пошел встречать Новый, 1960 год.

Над Москвой пылало ночное зарево. но завтра, когда погаснут фонари, над городом встанет с перстами пурпурными Эос.

Куда ей деться!

Глава шестая

Хронический оптимист

Гордо выпрямившись, стоит он в своем запальчивом недомыслии. Ну и оставим его так стоять.

Т. Манн

40

Эмоции, знаете ли, страстишки, нервишки…

Автор обещает в дальнейшем ко всему подходить трезво.

Шестидесятые годы наступили – и от кибернетики в восторге.

Об чем волноваться?

«Ах, хорошо бы этот балда Сапожников оказался прав, – думал Зотов, – и пустота бы оказалась не пустота, а другая материя, и, может быть, даже живая. Тогда бы ко многому надо было искать другой подход». Чудо? При чем тут чудо? Что непонятно, то и чудо. Пока не выяснится. Тайна – другое дело. Тайна – это не вопрос веры. Верю, не верю – не в этом дело. Что подтвердится, то и правда. Однако Зотов по опыту жизни и чтения знал, что такие догадки могут бесконечно валяться в пыли до полного забвения. Правда, история идет с ускорением. Так что как знать.

Ясно одно. Если две тысячи лет призыв любить друг друга почему-то не сработал, значит и к жизни, и к злу, и к добру нужен иной подход.

А потом Зотов включил телевизор «КВН» с линзой, в которой дистиллированная вода содрогается. Из аптеки. И сквозь линзу он увеличенно глядел на Римскую недавнюю Олимпиаду, где ликовало человеческое тело. Видел Рим – Вечный город, и девушек в кринолинах – вошли в моду юбки врастопырку, и девушка становилась как цветок – идет, покачивается.

А потом Зотов смотрел в окно, как Санька свою первую девочку провожал до соседнего фонаря.

Саньке, правнуку Зотова, четырнадцать лет. И ей столько же. В кринолине. Как цветок девочка.

Зотов глядел на них из окна, они не видели. Хорошенькие, как собачата. Только одинаковые очень. Почему из этого ничего не получается? Жаль. Прощаются. Она оглянулась и удивилась, что он не оглядывается. Хотела идти дальше, но остановилась и стала смотреть ему вслед. «Дурачок ты, правнук, я бы, пожалуй, оглянулся… Н-да, приглядывай не приглядывай, а если она за него возьмется – ему не устоять».

Тут Санька позвонил в дверь. Зотов ему открыл. Тот бегом в комнату, смотреть в окошко, от которого Зотов отошел. «Нет, друг, уже ушла. Теперь жалеет, что не попробовали поцеловаться. Сейчас самый раз ему спросить – как это бывает? А никак. Но до чего отвечать неохота…»

– Дед…

– Ну?

Сейчас он попросит сказать правду, и только правду, а правду как раз говорить не годится. Мало ли как у Зотова было, не у всех же так?

– Отвали, а? – говорит Зотов.

– Дед…

– О господи…

– Дед, ты помнишь, как ты первый раз целовался?

– Я много раз целовался, – увиливает Зотов.

– Нет, самый первый… Что ты почувствовал?

– На пустыре стоял шалаш из листьев. Возле него жгли костры. Мы с ней туда влезли на минуту. Если в одну сторону смотреть – был виден