Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

– Не понимаешь?! – крикнул Щекин. – Он не понимает! Непонятливый стал! Твой, что ли, юбилей?! Эгоист паршивый!.. Это Пустыря юбилей! А ты можешь людям объяснить, как ты за сто лет ни разу не поругался с собственной женой, с Евдокией Панфиловной?!

– Ну подход у тебя! – восхитился дед. – Ну подход!.. Сам-то придешь?

– На конгресс еду… под эгидой, – сказал Щекин. – Заместителя вашего директора пришлю. Я бабушке вашей тишайшей стих написал. Золотом в типографии, на меловой бумаге… «Роза вянет от мороза, ваша прелесть – никогда!»

– Хороший стих, – сказал дед. – Сверхчеловеческий.

– Ну? – сказал Щекин. – А знаешь, кто мне рекомендовал заместителя прислать?.. Тпфрундукевич. Спроси его – почему?.. Ну, целую вас всех. Не дури. Люди хотят как лучше.

Дед спросил у Анкаголика:

– Ты этого заместителя знаешь?

– Это ж отец Санькиной барышни. Ее звать Жанна.

Вот, стало быть, по чьей протекции отец Жанны попал к Зотовым.

Этого отца Жанны все здесь раздражало. И то, что юбилей не в Доме культуры, и что столы поставлены из квартиры в квартиру через лестничную площадку, и что работали все кухни всех четырех квартир этажа, со случайными для юбилея пестрыми жильцами, и что спускающиеся по лестнице, и поднимающиеся, и вовсе посторонние жильцы задерживались на площадке по разным поводам покалякать, и что когда калякаешь, то неизвестно с кем – ни чина, ни звания, ни профессии, а только возраст, пол и толщина – как в бане. И еще раздражала экология – праздничные сигареты с фильтром и «беломоры» были давно выкурены, и дым от махорки, пачечной, «моршанской», стоял такой, что Тунгусский метеорит в нем бы плавал, и землю бы и небо не поджигал, и не вызывал споров.

Он выглядел, как метрополитен в коровнике, этот отец Жанны. Напряженное высокомерие, волосы рыжие, с сединой, и губы сиреневые. В этой сутолоке он как бы представлял порядок и, может быть, даже самое науку, которую, ему казалось, этот махорочный туман отрицает…

Да ни боже мой! Науку отрицать глупо.

Не говоря уж о том, что дело зашло так далеко, что без науки не выжить, человек всегда будет стремиться узнать, «что у куклы в животике». Человек не может просто поселиться и жить, и в любом раю Ева всегда сорвет яблоко.

Речь может идти только о пути, который наука избрала.

В общем, кибернетика только еще ликовать начала, а дед уже упирался и не ликовал.

– Ни хрена! – говорил он отцу Жанны. – Это все со страху и сгоряча. Жизнь не вычислишь. Она вывернется. Не машина в небо Юру несет, а он на ней едет.

– Нет, – утверждал отец Жанны. – Все же машина его несет. А завтра мы ее научим думать.

– Попробуйте сначала мартышку, – сказал дед.

Кибернетика только растопыривалась, а дед уже из нее выпрастывался, как из чучела. Потому что она второпях объявила, будто человек – это компьютер, только посложней, усовершенствованный.

Особенно отца Жанны раздражала пара – скуластый человек с бутылочными глазами, а рядом с ним женщина с вульгарным взглядом и длинными ногами, которую юбиляр называл Минога.

– Говорят, в одном доме у физиков в сортире стоит манекен, – сказала Минога. – Звать Рауль. Когда дверь отворяют – он вскидывает руку, будто это он отворил.

– Вся ваша кибернетика – это Рауль, – сказал дед. – Ей кажется, что это она открывает дверь.

Мимо отца Жанны все время проходили какие-то люди. Это мешало ему понять, на каком уровне вести разговор.

– Машина уже научилась распознавать образы, – сказал он деду. – Трудно, но мы научились это делать.

– Облики, – сказал Громобоев, человек с бутылочными глазами. – Не образы, а облики. Образы машина распознавать не может.

– Почему же? – высокомерно спросил отец Жанны.

– Образы родятся в живом человеке. А когда он их превращает в плоть, воплощает в подобие, они становятся обликами, и тут их может различить машина… Да вы сами это прекрасно знаете…

– Нет. Не знаю, – ответил тот.

– Вам так кажется. Вам кажется, что вы найдете самое последнее лучшее правило, облечете его в термин и тогда жизни из машинной программы уже не вывернуться.

– В общем, да, – спокойно ответил тот.

– Вы останетесь с носом.

– Поживем – увидим.

– Увидим, если поживем, – сказал дед. – Мартышка уже у кнопки.

Вот об этом все и думали: машина вычислит, мартышка нажмет кнопку.

– Выпьем! – опять раздался громовой голос Анкаголика.

И отец Жанны поморщился.

Он знал этого типа. При первом знакомстве новый директор завода, которого сопровождал отец Жанны, конечно, накричал на Анкаголика и хотел притоптать, но Анкаголик не поддался и непонятно пригрозил директору, что если на него будут кричать, то он всех заплутает в заблуждении.

Новый директор ничего не понял и рявкнул:

– Как фамилия?!

– Тпфрундукевич! – бодро ответил Анкаголик и опять всех оплевал.

– Не выношу этого типа, – сказал деду отец Жанны. – Кто это?

– Это наш старинный друг, – сказал дед. – Со странностями.

А странностей у старинного друга было сколько хочешь, и главная – что он был задумчивый. И его вопросы оглупляли любой ответ. Бывало, спросят его про известного и достигшего человека:

– Да ты знаешь, кто это?

– Кто?

– Чемпион на пятьдесят километров.

– Квадратных? – спросит он.

– Почему квадратных?

– А что он с ими сделал?

– С кем?

– С километрами?

– Пробежал… А ты что думал?

– А я думал, вспахал… или застроил…

И так во всем. Когда ему говорили, что такой-то прыгнул вверх или в длину, он спрашивал: зачем? Когда ему говорили, что такой-то могучим ударом или приемом положил кого-то, он спрашивал: за что? А когда ему говорили, что такой-то проявил себя настоящим спортсменом и сражался до конца, он спрашивал: за кого?

Он задавал вопросы, на которые ему ни один собеседник не мог ответить. Это было отвратительно.

А когда ему отвечали, что он и есть тот дурак, на вопросы которого сто умников ответить не могут, он спрашивал: почему?

И становилось непонятно – а действительно, почему сто умников не могут ответить на вопросы одного дурака, и становилось страшно, что он вдруг спросит: а что такое умник?

Все дело в том, что выражение насчет ста умников и одного дурака подразумевает, что дураку потому бессмысленно отвечать, что он ответов не поймет.

А этот тип такое производил впечатление, что он ответы поймет. И это было самое непереносимое.

Вот, задумавшись над именем Жанны, он сказал:

– У моего кореша детей много. Сперва были Иваны, Прасковьи, потом стали его выдвигать вверх, и у него дети пошли Жорж, Искра, потом он стал начальником – и дочь Венера. Потом его сняли – имена в обратную сторону покатились. Последняя дочь – Дарья. Выходит, Жанна, твоего отца еще не сняли?

А отец ее тут же сидит, в директорской делегации. У отца волосы рыжие, с сединой и губы сиреневые. Жена полная