Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

Вот теперь он дошёл. Побелел, сглотнул — и пошёл за мной на корму такой походкой, будто ступал по церкви.

— Отдать концы! — Клещ на вымоле сбросил петли со столбов, взбежал по сходням, и сходни втянули. — Готово, Кормчий!

— Передний ставить!

Бес со своей троицей навалился, передний треугольник пополз по штагу вверх, забрал ветер — и «Навь» повела носом от вымола сама, без единого весла. По ораве прошёл общий судорожный вздох.

— Быка!.. Косой!

Захлопало, выбралось, встало. Ветер лёг во все три полотнища, палуба чуть накренилась — детвора вцепилась кто во что, — и «Навь» пошла. Против течения, наискось к ветру, набирая ход с каждым вздохом, и вода зажурчала вдоль бортов.

А ветер-то дул с низовий. Нам в скулу, почти в лоб.

Я оглянулся на город. Так и есть: берег останавливался. Плотники на посадских срубах бросили топоры. У вымолов копился народ. Корабль шёл против ветра без вёсел — на глазах у всего Устья, которое такое видало один раз, издали и в дыму.

— Дяденька воевода… — Санька стоял рядом с потесью и смотрел на паруса не отрываясь. — А… как? Ветер же ж навстречь. Так же ж не бывает. Никто так не ходит.

— Никто, — согласился я. — А мы ходим. Гляди сюда. — Я кивнул на грот. — Парус ветру не стенка. Парус ему — крыло. Ветер по нему течёт, как вода по лопасти, и тянет вбок. А шверт, — я кивнул на борт, где Клещ со своими подручными держал снасть, — вбок съезжать не даёт. Вот меж двух этих сил лодья и выжимается вперёд, наискосок. Как семечко из пальцев. Понял?

Санька помолчал, шевеля губами. Видно было, как оно у него укладывается.

— Наискосок… — сказал он. — А прямо супротив, стало быть, никак? Только змейкой?

— Только змейкой. Она галсом зовётся… И сейчас как раз будет поворот. Держись. — Я возвысил голос: — К повороту стоять!!! Шкоты — товьсь! Клещ — правый шверт!

— Товьсь!!! — заорали враз Бес, Гнус, Клещ — и следом, восторженным эхом, вся палубная команда.

— Поворот!!!

Я налёг на потесь. «Навь» покатилась носом через ветер — кливер захлопал, обвис, палуба пошла из крена в крен. Бесова троица с воплем перекинула шкот, полотнище щёлкнуло и забрало с другого борта, Клещ переставил шверты, — и лодья легла на новый галс, и пошла, пошла, родимая, уже другой скулой к ветру. На всё про всё — десяток вздохов.

Орава орала так, что с берега, наверно, думали — тонем.

— ТОПЛЯ-А-АК!!! — грянуло с носа страшным голосом. — СЛЕВА ТОПЛЯК, ДЯДЕНЬКА ВОЕВОДА-А-А!!! ЗДОРОВУ-УЩИЙ!!!

Топляк я слышал давно — он лежал в стороне, не на курсе, смирный, как бревно на печи. Но служба есть служба.

— Вижу! — крикнул я. — Добро, вперёдсмотрящий! Так и служи!

Жучок на носу раздулся от счастья до полной шарообразности.

А я стоял у потеси, вёл «Навь» галсами вверх по плёсу и слушал её — ладонью через правило. Чуял как лодья валится на повороте. Как виснет на швертах, кабы не они — сползла б под ветер боком. Как всё её узкое ладное тело держится на воде хитростью, натягом, вечным усилием — паруса против шверта, шверт против течения, я против потеси…

А Санькина пара у отмели стояла. Два корпуса, Кормчий. Два корпуса и мост.

— Санька. — Я подвинулся. — Становись. Держи, как я держал. Почуешь — она сама скажет, куда ей надо. Ты только не поддавайся.

Белый, торжественный Санька взялся за потесь и «Навь» чуть рыскнула, пробуя его, но он удержал.

Хозяйская косточка. Лет через десять забирать парня надо.

* * *

Ошвартовались как накатались и всё это время город простоял на берегу.

Сходили мои матросы на вымол уже командой. Жучок нёс себя как хоругвь, Санька шёл последним и всё оглядывался на потесь. У сходней их ждала толпа: мамки, тётки, зеваки в три ряда.

— Та-ак… — Я оглядел строй. — Команда урок исполнила. А после урока что положено?

— Подзатыльник, — со знанием дела сказал кто-то из палубных.

— После худого урока. А после доброго — корм. Гнус! Веди в корчму, какая получше. Столуемся.

Корчма стояла у торга. Она была просторная, под новой кровлей, и хозяин её, завидев, КТО валит в дверь, сперва обмер, потом просиял, потом обмер обратно, потому что следом за мной втекало полтора десятка босой мелюзги, а за ней Бес с Гнусом.

— Сдвигай столы, хозяин, — сказал я. — Сбитня на всех, горячего. Пирогов — какие есть, и чтоб с рыбой были, горячего неси, что есть. Мёду не надо, команде не по чину. И себе налей, за счёт казны. У тебя нынче торговый день, каких не бывало.

Расселись и заняли пол-корчмы. Мужики по углам глядели во все глаза.

Гвалт стоял отменный. Обсуждали поворот — «а как оно ка-ак хлопнет!», — топляк, который с каждым пересказом рос и уже показывал из воды зубы. Санькино стояние у потеси, отчего сам Санька молчал и светился. Гнус завладел дальним концом стола и травил про сомов — судя по тому, как мелюзга там перестала жевать, сомы у него уже глотали лодки целиком.

— Дяденька воевода. — Жучок отвалился от кружки и вытер губы во всю ширь рукава. — А вот скажи. Вот у тебя гром. А на кого ты его наставишь теперь? Глеба-то уже… тово.

— Есть на кого, — сказал я. — Ниже по реке всякого добра хватает.

— А гром у тебя на «Разящем» стоит, да? Мы видали — горбы под рогожей! Два горба! — Жучок для верности показал два пальца. — А на «Нави» пошто нет?

— «Навь» его не снесёт. Она лёгкая, вертучая. Гром — он тяжёлый, да ещё и толкается, когда говорит. Её с него на бок повалит.

— А-а… — Жучок покивал с полным пониманием. — Как Гринька с однодеревки. Он с неё острогу кинул, а она его — буль!

Стол заржал. Гринька, конопатый, покраснел:

— Дык она вертучая была!.. Мы после с Санькой пару и связали! С пары кидай — хоть обеими руками! Она ж не шатается!.. — И, осмелев от сбитня, выдал главное: — Дяденька воевода, а ты б себе тоже пару связал! Как наша, тока большую! Из двух лодей! И ставь