Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

Сильвия Бич поняла, что Джойс – человек чувствительный и ранимый. В списке его страхов оказались океан, высота, лошади, механизмы, а на первом месте – гроза[871]. В детстве, заслышав раскаты грома, он прятался в буфете[872], и ненастья преследовали его всю жизнь. Бич запомнила, как он забивался в прихожую во время грозы[873] – считал, что в Париже их так много из-за многочисленных радиостанций[874]. Бич подначивала Джойса на разговоры о его невзгодах, и тут ему было о чем порассказать. Квартира, которую Паунд нашел для Джойса и его семьи, оказалась тесным помещением для слуг в Пасси[875], на пятом этаже[876]. Там стояла двуспальная кровать, но не было ни ванны, ни электричества. Джойс как раз искал взаймы письменный стол, белье, одеяла и денег[877]. Еще он, разумеется, писал «Улисса» и полагал, что, работая по ночам и напрягая глаза, сильнее прежнего портит зрение[878].

Джойс набросал на рекламной брошюрке магазина картинку, показывавшую, как происходит иридэктомия[879]. Изобразил два амебоподобных кружка, один в другом, добавил несколько черточек – ткань роговицы. Сильвия разглядывала рисунок, похожий на каракули восьмилетки (карандашом Джойс владел так себе). Он добавил пять линий, исходивших от глаза (символы боли? ресницы?), и глубоко вонзил грифель в бумагу, объясняя, как хирург-швейцарец сделал ему разрез от края радужки до края зрачка. Видимо, для пояснения он нарисовал глаз снова – те же круги, черточки и линии, на этот раз добавил жирную точку на роговице. Бич сохранила оба рисунка.

Джойс утверждал, что операцию в Цюрихе ему провели в неудачный момент. Нужно было дождаться, когда пройдет воспаление, – своей спешкой врач испортил ему глаз. Ему трудно писать? А диктовать он не пробовал? Исключено, ответил он. Ему нужен непосредственный контакт со словами, каждую букву он должен выводить собственной рукой. Нора ворчала – он, кроме своего писания, вообще ничего не видит[880]. Утром, едва проснувшись, он тут же тянулся к карандашу и бумаге, лежавшим на полу, и до конца дня погружался в роман. Уходил из дома, когда Нора собиралась подавать обед, потому что не следил за временем.

– Полюбуйтесь на него! – жаловалась она Бич. – Валяется в постели и все чего-то корябает![881]

Она бы предпочла, чтобы он был не писателем, а кем-то другим. Сильвия Бич не могла с ней согласиться.

13

Ад в Нью-Йорке

Конец Первой мировой не принес мира. За пять лет стоимость жизни удвоилась[882], и только в 1919 году в США произошло 3600 забастовок[883]. На Первое мая анархисты отправили тридцать с лишним зеленых коробок, замаскированных под игрушки из универсама[884], крупным чиновникам по всей стране, в том числе генеральному прокурору Митчеллу Палмеру, главному почтмейстеру Бёрлсону и помощнику генерального прокурора Уильяму Ламару[885]. Почти всем повезло. После того как первые несколько посылок взорвались в руках у получателей, 16 бомб все еще оставались на главном почтамте – отправители наклеили на них недостаточно марок.

Через месяц в нескольких городах, в том числе в Сан-Франциско, Милуоки, Кливленде и Нью-Йорке, одновременно взорвались десять бомб, на сей раз они не были отправлены по почте[886]. В Вашингтоне, у самой лестницы, ведущей к двери генерального прокурора, обо что-то споткнулся некий мужчина с большим чемоданом в руках – бомба взорвалась во дворе. Живший через улицу сосед, молодой и амбициозный помощник морского министра по имени Франклин Делано Рузвельт, переступил через осколки стекла у себя в гостиной, потом через фрагменты человеческого тела, которые швырнуло ему через порог, и вбежал в дом прокурора. По улице разлетались десятки розовых листовок: «Мы мечтали о воле, мы говорили про свободу, мы грезили лучшим миром, а вы сажаете нас за решетку, избиваете, депортируете, убиваете при первой возможности»[887]. Террористы грозили уничтожить все институты деспотизма. «И не надейтесь, что ваши копы и сторожевые псы избавят страну от вируса анархии, который пульсирует в наших венах».

На следующий день полиция обнаружила то, что осталось от головы террориста, на крыше трехэтажного особняка за квартал от места происшествия[888]. Бомбометателя связали с итальянским анархистом по имени Луиджи Галлеани – его выследили и депортировали через несколько дней после июньских взрывов. Это было только начало. Генеральный прокурор Палмер, переживший второе покушение без единой царапины, в четыре раза увеличил численность федеральных сил по борьбе с преступностью по сравнению с годами войны. По прикидкам полицейских, в Нью-Йорке находилось «более двадцати тысяч лиц радикально-экстремистских взглядов»[889]. В основном это были иностранцы, но различия между анархистами и коммунистами, галлеанистами и большевиками утратили всякое значение. «В некий грядущий день – нас об этом уже предупредили – будет произведена еще одна серьезная и, возможно, куда более масштабная попытка совершить нечто подобное, то, что дикари из этого движения называют революцией, – они намерены одним махом устроить восстание и уничтожить правительство»[890].

На взрывы правительство ответило «красными рейдами» по всей стране. Осенью 1919 года и в начале 1920-го полиция проводила обыски, конфисковывала материалы, уничтожала собственность, избивала предполагаемых радикалов; было арестовано более 10 тысяч подозреваемых, сотни иностранцев депортированы после масштабных облав[891]. Эмму Гольдман и еще 300 радикалов выдворили из страны в столь строгой секретности, что никто, включая американских морпехов, охранявших узников, не знал, куда направляется судно[892]. Капитану приказали вскрыть приказ об отплытии только через сутки после выхода в море.

Самый масштабный «красный рейд» начался ровно в девять вечера по восточному времени 2 января 1920 года. Полицейские арестовали свыше трех тысяч человек в 35 городах по всей стране – не только в подозрительных анклавах у восточного побережья, но и в Толедо, Де-Мойне, Луисвилле и Канзас-Сити. В Нью-Йорке свыше сотни сотрудников министерства юстиции разбились на пары с полицейскими в штатском и прочесали весь город на военных грузовиках и наемных машинах. Когда после жестких допросов не удавалось получить нужные ответы, следователи выдумывали признания в участии в антиправительственных заговорах и подделывали подписи подозреваемых[893]. Генеральный прокурор Палмер утверждал, что действует в рамках Закона о шпионаже, – американский сенат еще не ратифицировал Версальский договор, а значит, страна оставалась в состоянии войны[894].

Участники «красных рейдов» передавали информацию в недавно созданное и еще не оформившееся подразделение Бюро расследований (предшественника ФБР), которое называлось «Отдел общей разведки». Агенты конфисковывали рукописи, книги, газеты и журналы – все, что объединяло радикалов по всей стране в читательское сообщество (у одной только коммунистической партии было 25 газет). Книжные магазины оказались