Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

напишет Джойс много лет спустя, страдает «идеальной бессонницей»[806]. Он хотел, чтобы романы его читали вдумчиво, самозабвенно и лишившись сна, как читают скабрезные письма из-за границы. То было одно из великих откровений модернизма. К читателям Джеймс Джойс относился как к возлюбленным.

12

Shakespeare and company

Свеча в руке у Сильвии Бич почти догорела – она уже много часов перебирала стопки книг[807]. К середине 1920-х Сильвия Бич стала (так выразился один писатель), «пожалуй, самой известной женщиной в Париже»[808], а началась ее карьера в темном подвале под книжным магазином Буаво и Шевийе. В Лондоне она набила стихами два чемодана, теперь постоянно прочесывала книжные лотки у Сены в поисках английских и американских изданий, но самые ценные находки достались ей здесь, в полумраке захламленного подвала месье Шевийе, откуда ей удалось спасти томики Твена, Остин, Уитмена и целую семейку Генри Джеймсов в добротных переплетах. Брошенные Киплинги и Дикинсон выглядывали из бумажного хлама – им удалось выжить.

Идея открыть собственный книжный магазин пришла ей в голову еще в Белграде. Зимой 1919 года Сильвия Бич брела по заснеженным улицам Белграда, только что пережившего Первую мировую войну. Столица Сербии находилась в центре Балкан, в самом запутанном переплетении этносов во всей Европе. Война, начавшаяся с убийства сербским националистом эрцгерцога в Сараеве, завершилась пять лет спустя, унеся жизни 700 тысяч сербов, по большей части гражданских. Погибла почти пятая часть сербского населения (в процентном отношении такого не было нигде), Белград все еще лежал в руинах. Выжившие и победившие бродили по окопам, собирая шрапнель и другие военные сувениры. Независимость пока отдавала новизной. Сербия веками находилась под властью то Османской, то Австрийской империи, и каждое завоевание оборачивалось разрушением Белграда. Дома более чем в два этажа были здесь редкостью.

Прибыв сюда с американским Красным Крестом, Сильвия Бич увидела у дороги трупы лошадей – трудно было сказать, они погибли, были убиты намеренно или умерли от голода[809]. В сербской экономике царил застой. Электричество отключили, водопровод не работал. Не было ни школ, ни заводов, ни аэропортов, ни мостов, а по дороге на рынок Сильвии приходилось огибать воронки от снарядов. Язык не давался, но она выучила три самые важные фразы: «пожалуйста», «сколько» и «слойки с кремом»[810].

Торговцы съезжались на рынок со всех Балкан[811]. Сербы, албанцы, македонцы, боснийцы надевали, собираясь в город, национальные костюмы, и белградский рынок украшали тюрбаны, платки, фески и каракулевые шапки. Цыганки в многослойных цветастых одеждах слонялись по городу, куря трубки[812]. Женщины несли на палке, уравновешенной на плече на манер коромысла, по две корзины с яйцами. Люди согревались напитком под названием «салеп» – его готовили из высушенных клубней орхидей и подогревали в жестяных котелках над углями. Больше купить было почти нечего.

Холли, сестра Бич, работала в Красном Кресте переводчицей, она устроила Сильвию на должность администратора. Сильвия раздавала пижамы, одеяла и сгущенное молоко истощенным сербам[813], стоявшим в снегу босиком, – она не могла понять, почему они не обулись[814]. Представители Красного Креста направляли колонны немецких и австрийских пленных в антипаразитарный центр – там прокаливали их поношенную форму и дочиста отмывали их самих[815]. Красный Крест открывал больницы и детские приюты, медсестры ходили по домам, составляли списки жителей, фиксируя состояние здоровья и самые насущные потребности[816]. Бич размножала бланки анкет на скрипучем мимеографе и заполняла их, когда медсестры возвращались с обхода[817].

Женщины в послевоенном Белграде много трудились и при этом едва ли могли что-то контролировать[818]. Поначалу Бич это печалило, потом стало злить. «Красный Крест сделал из меня настоящую феминистку, – писала она матери в Нью-Джерси. – Я же вижу, что всем заправляют мужчины, им достается все приятное»[819]. Женщины, по ее словам, «здесь на положении новобранцев: их гоняют туда-сюда, требуя беспрекословного подчинения». Выросшей в Принстоне и Париже сносить такое было непросто. Отец Бич был пресвитерианским пастором (более того, пастором президента Вудро Вильсона), последним из девяти поколений клириков в семье[820]. Сильвестр Бич слыл видным членом общины, сторонником суфражисток, твердо верившим в то, что его жена и три дочери имеют право сами распоряжаться своей жизнью. Вторая дочь поменяла имя Нэнси на Сильвию в честь отца[821].

В 1914 году Сильвия Бич окончательно обосновалась в Европе, а в 1917-м отправилась бесплатно работать по 12 часов в день на ферму в Турени, пока мужчины сражались в окопах[822]. Она гордилась своей формой цвета хаки[823], однако женщины, собиравшие рядом с ней виноград и вязавшие пшеничные снопы, не жаловали ее за короткую стрижку и брюки. Могло быть и хуже: в 1915 году в Испании крестьяне забросали их с сестрой Киприаной камнями, поскольку на них были бриджи для верховой езды[824]. Но именно гнетущие виды послевоенного Белграда отточили ее внутреннее зрение[825]. Низкие горы, окаймлявшие город[826], останавливали холодный ветер с Черного моря, который нес в город бури[827]. Между домами с плоскими кровлями скапливался снег[828], таял, потоки воды стекали по улицам к мутной Саве[829], которая делала изгиб ниже, стремясь навстречу бурому Дунаю.

Устрашающая красота послевоенного Белграда придала Сильвии Бич новую решимость. Она уже много лет мечтала открыть книжный магазин, который был бы не просто источником дохода и местом, где торгуют книгами. Перед ее мысленным взором возникало пристанище для литераторов[830], место, где читатели и книги найдут друг друга, где писатели отделятся от страниц и станут реальными людьми – откроют дверь и поздороваются со своими поклонниками. Накопленных ею денег было недостаточно, и пришлось обращаться за помощью к матери. «Уверена, ты одобришь мое желание вступить на интересное и полезное поприще, даже несмотря на колоссальные усилия, лишь бы не выполнять по чужой указке унылую работу – где искусство и идеи под запретом, а сама ты как белка в колесе»[831]. Мать отнеслась к ее затее скептически. Это же «тяжелая работа в помещении»[832], предупредила она дочь. Сильвия была мала ростом, и родители всегда считали, что у нее хрупкое здоровье.

Тем не менее по возвращении во Францию она отправила матери телеграмму: «Открываю книжный магазин в Париже. Прошу прислать денег»[833]. До этого она собиралась продавать книги в Лондоне[834], но после поездки в Англию поняла: арендная плата за помещения высока, а рынок и так насыщен. Кроме того, Сильвия