Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

Бич нашла подругу. В марте 1917 года, прежде чем уехать из Парижа на ферму, она побывала в «Доме друзей книги»[835]. Это было странное место: одновременно и книжный магазин, и библиотека с выдачей книг на дом. Она вошла – и перед ней возникло добродушное круглое лицо Адриенны Монье. Ее глаза, вспоминала Сильвия Бич, были живыми, как у Уильяма Блейка.

После войны Монье посоветовала Бич открыть в Париже магазин англоязычных книг – тогда у них у обеих будет по магазинчику на Левом берегу Сены. Адриенна будет продавать и выдавать на дом книги на французском, Сильвия – на английском. Монье обучит ее тонкостям парижской книготорговли, а без добрых советов ни в каком городе книжный магазин не вытянуть. К тому времени, когда Монье нашла свободное помещение – бывшую прачечную неподалеку от ее собственного магазина, – у Бич почти не осталось сомнений. Через несколько недель после получения ее умоляющей телеграммы мать, не вняв возражениям достопочтенного Бича, отправила ей три тысячи долларов[836].

Бич отправилась на блошиный рынок, приобрела стол и удобные старинные кресла – так и хотелось устроиться в них и почитать[837]. Прикупила рисунки Уильяма Блейка, портреты Оскара Уайльда и Уолта Уитмена[838]. Стены затянули бежевой мешковиной, на дощатом полу расстелили сербские ковры[839]. Львиную долю денег потратили на книги. Основные произведения модернистов Сильвия закупила в Лондоне, Киприана прислала книги из Нью-Йорка. Она обыскивала подвал магазина Буаво и Шевийе, чтобы сформировать костяк своего ассортимента – библиотеку из подержанных книг с выдачей на дом.

Магазин Адриенны Монье стал первой такой библиотекой во Франции, и ее успех убедил Бич в том, что и она не останется в Париже не у дел[840]. Курс франка постоянно падал, покупать иностранные книги стало очень дорого[841] – дело было еще до прихода на рынок мягкой обложки, – при этом спрос на англоязычные книги в Париже рос, и удовлетворять его можно было, выдавая книги на время. Оплатившим членство можно было брать неограниченное число книг, правда, только по одной за раз, и стоило это семь франков (примерно 50 центов) в месяц[842]. В целях экономии Бич жила тут же, в магазине. Поставила койку в комнатушке, к которой примыкала кухонька, и спала у зарешеченного окна, выходившего на ватерклозет во дворе. По ночам смотрела, как крысы «бегают по прутьям решетки, будто пальцы по струнам арфы»[843], но ее это не смущало. Зато у нее был собственный книжный магазин.

Однажды утром понедельника, в ноябре 1919 года, Бич повесила над дверью небольшую деревянную вывеску и открыла ставни магазина Shakespeare and Company[844]. Вывеска представляла собой доску с изображением поэта. Монье помогла с оповещением, и французские литераторы явились мгновенно, в их числе известные во Франции Андре Жид, Жорж Дюамель, Жюль Ромен и Валери Ларбо[845]. За ними последовали английские и американские литераторы. Эзра Паунд перебрался в Париж в 1920 году (Англия, по его словам, стала слишком законопослушной), немедленно явился в Shakespeare and Company, осмотрел помещение и спросил мисс Бич, не нужно ли ей чего починить[846]. Приложил свои умелые руки к портсигару из Сараева и колченогому стулу.

Сильвия Бич рассчитала время идеально. Первая мировая война создала поколение граждан мира. Молодые люди, ранее даже не помышлявшие об отъезде из родных краев, оказались в армиях союзников или их врагов и быстро оценили жизнь космополитов. Из-за бума в американской и британской экономике и падения курса франка Париж стал идеальным космополисом. С 1915 по 1920 год франк потерял почти две трети своей цены к доллару[847], Париж сделался доступным и в силу этого особенно притягательным. До войны Францию посещало около 15 тысяч американцев в год. В 1925 году американских туристов насчитывалось 400 тысяч, и многие из них остались[848]. В 1920 году в Париже постоянно проживало восемь тысяч американцев[849]. Три года спустя – 32 тысячи. От этого нашествия Париж стал меняться и будто американизироваться. Появились улицы с односторонним движением и электрические вывески, а вместе с ними и газеты на английском. Открывались американские церкви и продуктовые магазины[850], масонские ложи и баскетбольные клубы. На месте кабаре и кафешантанов возникали большие мюзик-холлы, где экспаты слушали джаз, потягивая разноцветные алкогольные смеси, которые называли коктейлями[851]: здесь можно было не бояться полицейских рейдов.

Shakespeare and Company превратил скопище англофонов в структурированное сообщество. Книжный магазин стал, по сути, центром общения, где монетизировалось далеко не все. Взносы за пользование библиотекой с трудом покрывали расходы, в 1921 году прибыль составила всего сто долларов[852]. Но значимость Shakespeare and Company не выражалась в деньгах. К концу года он стал местом, где писатели и читатели общались друг с другом, младшие и старшие обменивались мнениями, а Сильвия Бич знакомила писателей с редакторами и издателями. Любой, кто читал или писал книги, оказавшись в Париже – на неделю, месяц или десять лет, – знал, куда ему пойти. Shakespeare and Company стал литературным центром культурной столицы.

Культура не живет без привязки к месту. Она представляет собой не единый задник, а лоскутное одеяло локальных явлений. Культурам требуются центры, площадки, где художники могут объединяться с единомышленниками, где можно испытать взаимное притяжение или отторжение, где мероприятия устраиваются в зависимости от запланированных и незапланированных событий, где за один только день перед вами предстанут люди и их идеи из Японии, Москвы, Западной Африки и Дублина, – культурные центры существуют лишь потому, что к ним стекается вся периферия. У модернизма был главный локус – Париж: до войны Монмартр, а после того, как выросли цены, Левый берег, три с небольшим квадратных километра узких улочек и широких бульваров к югу от излучины реки Сены.

На Левом берегу имелись самые разнообразные кварталы, недорогие, но изобилующие многочисленными кафе. Особенно это касалось Монпарнаса, района на Левом берегу, где рабочие, иммигранты и политические беженцы существовали бок о бок с художниками и буржуа, а также со студентами из расположенного рядом Латинского квартала[853]. Живописцы вроде Шагала и Бранкузи выпивали вместе с мясниками в кафе «Данциг», поскольку главная художественная колония Монпарнаса находилась по соседству с бойней[854].

Кафе были не просто приметами культурной жизни Парижа. В XIX и начале ХХ века питейных заведений в Париже было больше, чем в любом другом городе мира, – по одному примерно на каждые 300 жителей[855]. В три раза больше на душу населения, чем в Нью-Йорке, в десять с лишним раз больше, чем в Лондоне. В силу многочисленности кафе в них легко