Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

в увертюре к «Сиренам», задним числом мысли Герти делаются более внятными. Теперь, когда Джойс воображает себе, как она предается фантазиям про мужчину, который наблюдает за ней на берегу, она выстраивает вероятные миры (брак, любовная связь, ужасные последствия) и возвращается к мысли о добродетели. При этом дружба для Герти – тупик. Обещание, что она «порвала бы все оковы, все запреты, она была бы свободна», остается в силе на горизонте ее размышлений, и Джойс намерен ее туда отвести.

Она находит еще один способ подобраться к мужчине на берегу, избегая при этом позора падших женщин из трущоб в Рингсенде. Джойс возвращается к «наиважнейшему вопросу» и «былой страсти». Герти наверняка поняла бы всю боль его утраты. Она воображает себе, что между ними стоит призрак той прежней женщины. «Старая любовь все ждала, ждала, простирая тонкие белоснежные руки, с мольбою устремляя голубые глаза. Сердце мое! Она пошла бы за своей любовью, своей мечтой, не оглядываясь, следуя только голосу сердца, которое говорило ей, что он – все для нее, единственный в целом мире, ибо одна любовь правит всем». Ей нравится, каким могуществом обладают короткие слова вроде «всё».

«Больше ничего не важно». Герти наконец-то добирается до конечной точки, вот только теперь она «порвала бы все оковы, все запреты, она была бы свободна» – и неважно, с ним она или нет. Фантазии о знатном дворянине освободили ее от него. Джойс отправляет нас на экскурсию в сумасшедший дом, к знатному чужеземцу, падшим женщинам, в полицейский участок и к призраку мертвой возлюбленной на кратком отрезке между «наполнила его дни счастьем» и «больше ничего не важно». Чтобы выстроить этот фрагмент, он привнес в него пятнадцать вставок с листов с заметками к «Навсикае». У него осталось еще 879[765]. Джойс не правил «Улисс». Роман по сути своей состоял из сплошных правок.

11

Свирепое безумие

Хотя в книге Джойса много темных, непостижимых мест, сентиментальности там больше, чем эрудиции, интуитивного больше, чем рассудочного. Его интерес к «Одиссее» зародился на достаточно незамысловатом уровне. То была книга детства. Когда Джойсу было одиннадцать, преподаватель английского языка в его иезуитской школе попросил учеников написать сочинение про своего любимого героя[766]. Джойс подумал о «Приключениях Улисса» Чарльза Лэма. Речь шла о хитроумном греческом воине, который возвращается домой с Троянской войны, о царе, который, в версии Лэма, «одержим желанием вновь увидеть после десятилетнего отсутствия свою жену и родную Итаку»[767]. То был рассказ о беспримерных подвигах, волшебстве, пирах и сокровищах, свирепых чудовищах, прекрасных принцессах и побежденных злодеях.

Улисс выслушал без ущерба для себя пение Сирен (столь прекрасное, что ради него другие мужчины навеки оставляли свои семьи): велел своим спутникам залить уши воском, а себя привязать к мачте. Он выжил в бурю, сгубившую всю команду корабля, поскольку девять дней держался за эту самую мачту. По возвращении на Итаку Улисс переоделся нищим и одолел женихов своей жены, после чего наконец воссоединился и с ней, и с единственным сыном. Прочитав сочинение Джойса, учитель нахмурился и произнес:

– Улисс – не герой[768].

Героем Улисс был для Джойса. Он был «моряком, возмутителем спокойствия»[769] и самым полноценным человеком во всей литературе[770]. Он был отцом Телемаха и сыном Лаэрта. Он был другом, воином, любовником и мужем. Джойс считал его первым джентльменом Европы, но одновременно он был и бунтарем. Улисс единственный во всей Элладе выступал против Троянской войны. Он понимал, что официальный повод – «лишь отговорка, которой греческие купцы покрывают поиск новых рынков»[771], но уж если Улисс сражался, он делал это умело. Он – по мнению Джойса – изобрел первый танк, Троянского коня. Но если отбросить все эти приключения – тяжкий труд, окольные пути, невзгоды, хитрости и уловки, чары, обретенные и утраченные богатства, – останется история возвращения домой.

В 1909 году, задолго до начала Первой мировой войны, Джойс вернулся в родной Дублин со своим сыном Джорджо. Пять лет за границей, «Дублинцы» так и не опубликованы, «Портрет» в полном раздрае, «Улисс» – лишь зачаток замысла. Джойс не мог с полным правом называться писателем, зато мог называться отцом, поэтому обходил дублинских знакомых, чтобы похвастаться четырехлетним сыном. В один из дней он встретился с Винсентом Косгрейвом и стал нахваливать свою жизнь в Триесте: как он попивает кофе у Адриатики, а потом возвращается домой к Норе. Косгрейв согласился с тем, что Джойсу очень повезло со спутницей: он и сам, о чем поведал Джойсу, в 1904 году по несколько раз на неделе встречался с Норой по вечерам у лестницы Национального музея. И они тоже шли гулять в Рингсенд[772].

Джойс принялся лихорадочно обдумывать подоплеку этих слов. Действительно, Нора довольно часто отказывалась встречаться с ним по вечерам – вряд ли у нее было столько работы в отеле Finn’s. Возможно, она гуляла с Косгрейвом по тем же улицам, что и с ним, – пока он сидел дома и писал ей письма. Он стал гадать, нашептывала ли она Косгрейву в ухо те же слова, что и ему, и насколько далеко все это зашло.

Прежде чем написать ей, он произвел подсчеты. Впервые они спали вместе через три дня после отъезда из Дублина – 11 октября 1904 года. Джорджо родился 27 июля. Получается 9 месяцев и 16 дней (а что для ревнивца две недели?). Он вспомнил, что пятно крови на гостиничной простыне было совсем маленьким, а ребенок появился на свет много раньше, чем ожидалось. В отцовском дублинском доме, на втором этаже, Джойс пододвинул к себе перо и чернила. «Джорджи мой сын? – написал он Норе. – Ты с кем-то кувыркалась до меня?»[773] Джойса, презиравшего насилие, так и подмывало пустить пулю в сердце другому мужчине[774].

Прошло две недели – из Триеста ни слова, тогда Джойс зашел в гости к своему другу Джону Бирну в его непритязательный дом на Экклс-стрит и разразился рыданиями[775]. Бирн впоследствии писал, что никогда еще не видел человека, который был бы настолько подавлен. Он выслушал историю Джойса, после чего пришел к выводу, что это «наглая ложь»[776]. Косгрейв и Гогарти, его гуляки-приятели по Ночному Городу, специально сговорились, чтобы разрушить его счастье. Они ему просто завидуют. Неважно, прав был Бирн или нет, главное – он говорил Джойсу то, что тот хотел слышать. За этот вечер заверения Бирна постепенно просочились в уставшее сознание Джойса. Он переночевал на Экклс-стрит и утром проснулся в совсем другом настроении.

Джойс попросил у Норы прощения и, пожалуй, впервые за свою жизнь утратил