Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

class="p1">И тут из первого ряда вышел бородач, что моргал и ревел. Он вылез — огромный, с мокрой бородой, — встал передо мной и завозился, доставая что-то из-за пазухи. Достал и протянул на раскрытой ладони. Ладонь была лопата лопатой, а на ладони лежала свистулька. Деревянная птица, затёртая пальцами до блеска.

— Сыну резал, — выговорил он по-нашему. — Не поспел отдать, в поход погнали… — Он мотнул башкой, собрался и договорил: — Ты наших детей кормил. Возьми. Больше нет у меня ничего.

Площадь стояла тихо-тихо. Мужики глядели на птицу в лопатище, и я понял, что отказаться нельзя. У лесных дар не отвергают. Дар — это долг с плеч.

Я взял свистульку. Птица была тёплая — он её, видать, всю речь в кулаке держал. Я поглядел на неё и убрал за пазуху, где уже лежало воронье перо с обета. Пусть живут рядом.

— Принял. — Я сказал это на всю площадь. — А теперь слушай меня, отец. Дар на дар — так ведь у вас положено?..

Я достал из-за голенища сапога небольшой нож в ножнах.

— Вот. — Я вложил нож в ладонь — лопатищу, где только что лежала птица. — Сыну твоему. Первый нож мальцу — отцово дело, ну да ты тут работал, так что я подсоблю. Скажешь — за отцову работу. Порт вон стоит, его руками ставлен… — Я кивнул на вымолы. — А птицу новую в дороге вырежешь. Три дня тебе на сборы да неделя ходу — как раз поспеешь. Ты в первом караване, я распоряжусь.

Бородач стоял и глядел на нож. Потом рука его медленно, бережно сжалась.

Он шмыгнул носом и спрятал глаза, чтобы никто не видал.

А в глубине толпы кто-то затянул песню. Я не понимал в ней ни слова, но понимал её всю. Такие песни по всей земле поют о доме.

Я тронул Судимира за плечо, и мы пошли с площади.

До амбаров шли молча. Судимир сопел, сморкался и косился назад, где над площадью так и стояла песня. Потом отдышался и заговорил — нарочито казённо, чтоб, по-моему, самому не зареветь:

— А по казне-то как вовремя выходит, батюшка воевода… Орду ртов каждый день кормить, харча нужно прорва прорвой. На посад и трёх сотен хватит за глаза. Я уж всё прикидывал, как тебе это половчей сказать, — а ты возьми да сам реши.

— На то мы и работаем вместе, чтоб прикидывал… Ну, выкладывай. Что там у тебя с погорельцами?

Судимир крякнул и разом увял.

— А вот про то, батюшка… Докука есть. Ты сперва сам погляди, своими глазами. А после уж серчай.

Докуку я услышал раньше, чем увидел.

От порта посад начинался широкой расчищенной полосой — пожарище свезли, землю выровняли. За полосой стоял добрый посадский гвалт в полсотни глоток, который слыхать за версту и в котором ни слова не разобрать. Работы слышно не было. Ни топора, ни пилы — один ор.

— Вот, — горько сказал Судимир. — Вот так с самого утра. Третий день.

Посреди пожарища, у сваленных штабелями брёвен, кипела толпа. Погорельцы орали друг на друга и на Судимирова тиуна, тиун орал в ответ и тряс берестой, а поодаль уже скучали вернувшиеся вильцы. Они сидели на брёвнах рядком и глядели на этот ор, как на чужую свадьбу. Работа стояла. Среди пустыря торчали три сруба-начатка — один тут, другой саженях в десяти, третий боком к обоим. По этим трём начаткам всё было понятно про остальное.

— Не идёт стройка, батюшка, — частил Судимир, поспевая за мной. — Кажный на своё печище лезет! Где у кого деды сидели — туда и тычет: тут ставить буду, и весь сказ! А там же ж опять всё впритык выходит, клеть на клети! Я тиуну велел не давать лесу, покуда не уговорятся ставиться по-людски, — дык они и уговариваться не желают! Орут. Третий день орут, лес лежит, вильцы сидят…

Нас увидели.

Ор просел, толпа развернулась, и от неё уже спешил навстречу сухой, как жердь, старик с палкой. По тому, как раздавались перед ним свои, ясно было, что это голова здешний, заводила.

— Воевода! — Старик поклонился в меру, с достоинством, и палкой тут же указал на тиуна: — Вот! Сам погляди, батюшка, на управу твою! Лесу не дают! Погорельцам — лесу не дают! Мы люди смирные, подать платим, супротив тебя не шли и не пойдём… А только этот вот, — палка ткнула в тиуна, — велит нам ставиться не по-нашему! Рядами велит, как горох на грядке! А у меня тут, — палка развернулась и упёрлась в один из начатков, — прадедово печище! Тут пращур мой сидел, тут отец жил, тут и я лягу! И Гришка вон на своём ставится, и Митрохины на своём! Испокон так! Скажи ему, батюшка, — пущай лесу даёт да не мудрит!

— Как звать тебя, отец?

— Мокеем кличут.

— Ладно, Мокей. — Я оглядел толпу — она подтянулась вся и дышала мне в лицо ожиданием. — Спорить с тобой не буду. Печище прадедово — свято, тут ты прав… Одно спрошу, при людях. Пожар-то помнишь? Не старый, а этот, весенний.

Мокей потемнел.

— Как не помнить. Всё моё там сгорело.

— А расскажи, как горело. С вашего конца. Долго?

Он поглядел на меня с подозрением, но вопрос был честный, при народе, и ответил он честно:

— Чего там долго… Единым духом взялось. От Гришкиной клети занялось — и пошло по клетям, поверху, по сенцам… Тесно ж у нас. Оно ж всё смыкается, двор ко двору…

Он договорил и сам услышал, что сказал. Замолчал, и толпа за ним примолкла тоже.

— Тесно, — повторил я. — Смыкается. Единым духом… Вот про то и весь спор, Мокей. — Я подошёл к штабелю, выдернул из него жердину и пошёл по пустырю. — Тиун твой не мудрит. Тиун мою волю ждал, а воля вот она, глядите все… Улица пойдёт так. — Жердина прочертила по золе длинную борозду. — Широкая, чтобы двум возам разъехаться. Не для красы так делается. Если пожар случится — к нему с бочкой подъехать надо, а не через три забора сигать. Дворы — вдоль неё, и меж дворами разрыв в три сажени. Тоже не для красы, а потому что через три сажени огонь поверху не перескочит. Сосед