Читать книгу - "Растительное мышление. Философия вегетативной жизни - Майкл Мардер"

всей сознательной и критико-теоретической деятельности, которая обращается к себе, реагируя на другое. Нечто от такой неинтенциональности присутствует в растении, не располагающем ни самостью, к которой оно могло бы вернуться, ни фиксированной, определенной целью или задачей, которую оно должно выполнить. Хоть и не являясь синонимом разрушения смысла, распад интенциональности – предвестник растворения аристотелевской телеологии, которая определяла всё, что Гуссерль мог сказать по поводу отношения между направленностью (noesis) и ее коррелятом (noema). Вместо того чтобы направляться на одну цель, неинтенциональное сознание бесконтрольно разделяется и выплескивается из себя, тянется одновременно в разных направлениях, всегда непомерно стремясь к другому. Растение, со своей стороны, представляет собой живое свидетельство кризиса телеологии и буйного избытка живого и его смыслов – избытка, который согласуется с этическим избытком и, возможно, питает его, никогда не насыщая.

Несмотря на все сходства между ними, неинтенциональность растения принципиально отличается от неинтенциональности этической субъективности. Вместо того чтобы предоставлять истинный образ трансценденции, бесконтрольное стремление вегетативной жизни соответствует описанию Жоржем Батаем опыта животного как чистой имманенции (животное движется как «поток воды в водной стихии») [260], как погружения в свою среду, с которой эта жизнь сливается. Следовательно, точнее было бы представить растительное мышление в терминах «несознательной интенциональности», где смыслы разрастаются без вмешательства сознательных репрезентаций. Но тогда в каком смысле растительная интенциональность «несознательна»? И что дает нам право, несмотря ни на что, называть ее интенциональностью?

Если интенциональность не принадлежит исключительно сознанию, то можно предположить, что она в равной степени относится к самой витальности, к случайным маршрутам и обходным путям жизни в ее активном разворачивании, или – если обратиться к древнегреческой философии – к растительной душе, которая не только объединяет в себе способности к размножению и питанию, но и впоследствии порождает другие психические страты, такие как сенсориум. Поскольку жизнь и сознание суть подмножества изобретения или творческой деятельности[261], несознательная жизнь растений – это своего рода «мышление до мышления», изобретательность, независимая ни от инстинктивной адаптации, ни и от формального интеллекта.

Сознание представляется загадочным исключением, когда рассматривается на фоне его полного отсутствия (conscience nulle), что характерно, например, для камня, а не когда оно осмысляется в контексте относительной несознательности растения, у которого, как отмечает Бергсон, «сознание уничтожено» (conscience annulée)[262]. Обнуленное (буквально «аннулированное») сознание сохраняет возможность внезапного пробуждения, перехода из дремлющей потенциальности в режим действия. Но это не обязательно подразумевает эпистемологический изъян, недостаток, который будет устранен, если только растения совершат эволюционный переход, в бергсоновских терминах, от материального познания к формальному познанию, свойственному интеллекту. Скорее, обнуленное сознание следует изучать на его собственных условиях, избегая телеологических отсылок к аппаратам познания «более высокого порядка», которыми предположительно отличаются животные и люди. Только отказавшись трактовать интеллект как исключение в порядке жизни и в эволюционном процессе, мы получим допуск к еще неизведанной территории растительного мышления.

Подобно тому, как фрагменты памяти, согласно психоанализу, подчас недоступны нам в виде сознательных представлений, поскольку следы травматических ситуаций и радикального вытеснения отпечатываются непосредственно в бессознательном, растительное мышление свидетельствует о существовании у растений несознательной, непроизвольной памяти. Сказать, что растительные существа обладают памятью, значит заявить, что у них есть прошлое, которое они несут в своем пространственно-протяженном бытии и к которому могут обратиться в любой момент, или, проще говоря, это значит утверждать, что они являются насквозь темпоральными существами. Их память, по оценке Ницше, без-образна и не-репрезентативна: «Напр., у мимозы мы видим память, но не сознание. Конечно, у растения память без образа. ⟨…⟩ Память не имеет ничего общего с нервами, с мозгом. Это первичное свойство»[263]. Вегетативная память возникает в месте материальной записи на теле растения, способствуя регистрации физических стимулов (прикосновение, воздействие света или темноты и т. д.), которые, уже повлияв на растение, могут быть воспроизведены спустя некоторое время, когда актуального стимула больше нет.

Современная клеточная и молекулярная биология изобилует примерами «воспроизведения информации» растениями; достаточно упомянуть два наиболее ярких. Листья ячменя разворачиваются, если облучить их красным светом, пока в них содержится кальций. Однако если кальций удалить из растения в момент облучения и добавить его через четыре часа после облучения, тот же эффект (разворачивание листьев) происходит без повторного включения красного света[264]. Проростки льна реагируют на различные стрессовые стимулы – засуху, ветер или даже физические манипуляции – снижением уровня кальция в своих клетках в процессе, который занимает примерно один день. Однако было обнаружено, что морфогенный сигнал, регулирующий уровень кальция, не ослабевает в течение восьми дней после завершения «травматичного» события[265].

Эти примеры показывают: то, на что случайно наткнулся Ницше в размышлениях о мимозе – чувствительном растении par excellence, которое закрывает свои листья в ответ на прикосновение или отсутствие света, – на деле является более общей тенденцией растительных существ хранить в своих клетках без-образные и не-репрезентативные материальные воспоминания, и таким образом сохранять след самóй вспоминаемой вещи, а не ее идеализированной проекции. В то время как люди помнят всё, что феноменально высвечено, растения хранят память о самóм свете. Понятая в неантропоцентричном ключе, как «первичное свойство», память, присущая растениям на клеточном и молекулярном уровнях, позволяет описать любую сеть следов, среди которых сознание является большой редкостью. Именно сам факт или фактичность впечатления, впечатывания, или, точнее, от-печатка (ex-print), образует реестр того, что живое существо пережило за свою жизнь.

Несознательная память – это лишь одна из составляющих живого и многомерного интеллекта растений, который подпадает под рубрику того, что Шеллинг в своем «Первом наброске» называет «чувствительностью», или «всеобщей причиной жизни», которая, по его словам, «должна принадлежать и растениям»[266]. Шеллинг считает, что чувствительность – это не только причина жизни, но и, наряду с ее противоположностью (раздражимостью), квант силы, пронизывающей всякое живое существо. Поэтому, следуя его гипотезе, можно нанести живой интеллект, если не интеллект самóй жизни, на карту постоянно смещающегося континуума чувствительности-раздражимости.

В то время как чувствительность у растений приближается к нулю, минимум раздражимости в них обеспечивает выживание и наделяет их определенным несознательным мышлением: «Магнетизм так же универсален в универсальной Природе, как в органической природе – чувствительность, которая характерна и для растений. ⟨…⟩ Чувствительность [у них] переходит в раздражимость. ⟨…⟩ Там, где высший фактор чувствительности (мозг) постепенно исчезает, а низший постепенно достигает перевеса, чувствительность также начинает переходить в раздражимость»[267]. Если раздражимость определяет пассивное и несознательное мышление, то жить – уже значит мыслить, а жизнь растений коэкстенсивна адекватному им способу мышления. Мозг и центральная нервная система не изобретают новую функцию,