Читать книгу - "Растительное мышление. Философия вегетативной жизни - Майкл Мардер"

Именно в этом свете нам следует пересмотреть тезис о незаинтересованности эстетического удовольствия: безразличное суждение чистого вкуса, забывающее о реальном существовании своего объекта, воспроизводит равнодушие растительной жизни, не заботящейся о своем бытии. Если «каждый согласится, что суждение о красоте, к которому примешивается малейший интерес, пристрастно и не есть чистое суждение вкуса»[238], то нетрансцендентальная чистота такого суждения достижима путем обучения вегетативной свободе, косвенного обучения у растений, которое должно позволить нам жить – внепонятийно и внеморально, с долей эстетико-вегетативной неопределенности. Отношение незаинтересованного удовольствия, предшествующее эстетическим суждениям, требует тщательного культивирования, которое берет начало в отказе цветов от идеализации.

Другой смысл pulchritudo vaga, «странствующая красота», вызывает в памяти тот вид блуждания, который мы меньше всего связываем с вегетативной жизнью. В конце концов, как растения могут быть странствующими, если их корни прочно закреплены в земле, что делает растения, в отличие от нас – «их бродячих сородичей» – не «излишними придатками к миру, непрошеными гостями на земле», а агентами земного самоопределения?[239] В работе Деррида «Правда в живописи» содержится одно из самых проницательных размышлений о многоголосии pulchritudo vaga в кантианской эстетике и об импликациях непонятийной красоты, которая, не являясь общей и абстрактной характеристикой растения, свойственна единичному блуждающему цветку – например, тюльпану. Освобожденный от идеальной телеологии понятия (истины), равно как и от материальной целесообразности репродуктивного цикла, «тюльпан прекрасен, когда отрезан от оплодотворения. Не стерилен: стерильность всё еще определяется исходя из конца, или как конец конца. ⟨…⟩ Семя теряет себя, но не ⟨…⟩ для того, чтобы быть утраченным или рефинализировать свою утрату, регулируя отклонение в соответствии с оборотом или возвратом, а иначе. Семя блуждает [s’erre]»[240]. Когда семя теряет себя, оно различными способами предает общность вида, который призвано представлять. С одной стороны, «потерянное» семя не прорастает и тем самым уклоняется от своих репродуктивных функций; с другой стороны, как в случае яблочных семечек, оно дает начало новому растению, которое имеет мало общего с родительским растением [241], и так каждый раз создается совершенно иной вид, ограниченный одним деревом, в котором единичное и всеобщее совпадают. Блуждание семени реабилитирует случай (tukhē), изгнанный Аристотелем из упорядоченного порядка phusis, и предвещает красоту непредсказуемого, неизвестного, дискретного, дисконтинуального и невоспроизводимого даже внутри репродуктивного цикла.

Кантианский тюльпан обретает свободу, когда, используя внутренний разрыв и прерывистость «природного» цикла, вырывается из всеобщности самовоспроизводящейся жизни, из цепи растительных метаморфоз и из рода, под который должен быть подведен. Действительный цветок перестает быть простым переходным этапом, на котором – по аналогии с растением в целом, якобы представляющим собой промежуточную ступень между неорганической природой и животным, – он указывает за пределы себя на более высокую цель (например, плод) или на вид, к которому принадлежит. Находясь на грани небытия, исчезая или увядая, он начинает обозначать только себя.

Поэтому было бы неточным утверждать, что акт срывания окончательно пересаживает тюльпан в царство смерти, просто лишает его жизни («конец конца»), делая стерильным. Лишение – работа капиталистической экспроприации, когда вся экономическая система оживает за счет мертвого человеческого труда и невозобновляемого вегетативного роста, невероятно производительного в плане стоимости. Экономически эксплуатируемая корпорациями, занимающимися генной инженерией и патентованием семян, создаваемых для получения бесплодных урожаев, чтобы заставить фермеров покупать больше семян на следующий год, просчитываемая утрата целесообразности растений есть «отклонение в соответствии с оборотом или возвратом» капитала. Но свойственное семени и цветку «блуждание» участвует в эстетической игре, которая, вместо того чтобы быть началом простого обхода на пути к конечной цели, означает их неподчинение идее целесообразности. Лишь становясь лишним, непродуктивным и нерепродуктивным, тюльпан прекрасен.

Таким образом, неудивительно, что основная категория посткантианской эстетической философии – а именно игра, освобождающая человека от царства необходимости и от сопутствующих ценностей эффективности и продуктивности, – применима в том числе и к нечеловеческой природе, включая растения. Игра освобождает от требований разума и заботы о самосохранении (которые в конечном счете означают одно и то же), потому что она, по сути, относится к «неразумной природе» (vernunftlosen Natur), тратящей свои силы (Kräfte) щедро и непродуктивно. Запоминающимся примером такой неэкономичной траты, получившей у Шиллера название «физической игры» (physische Spiel), является именно дерево: «Дерево дает бесчисленное множество почек, которые погибают, не развившись, и выпускает в погоне за питанием гораздо большее количество корней, ветвей, листьев, чем ему необходимо для сохранения себя самого и рода. Живые существа могут в радостном движении растратить всё то, что дерево возвращает стихийному царству неиспользованным и неисчерпанным»[242]. Поскольку «избыточная» почка может не раскрыться в цветке, ее свобода подразумевает, что она может не достичь предписанного ей телеологического назначения. Если растение может наслаждаться существованием, то непродуктивные почки и ненужные – в рамках экономии питания и размножения – корни, ветви, цветы и листья будут объективным свидетельством его jouissance[243]. В своем «пышном изобилии» (verschwenderischen Fülle) дерево приближается к наслаждению животного, выходя за ограду потребности, которой Хайдеггер позднее обнес все живые нечеловеческие существа.

Отклонение от продуктивности природы ведет к сбою ее репродуктивного механизма; растение больше не вписывается в жесткие параметры растительной души, ответственной за питание и воспроизводство, и таким образом отказывается от своего собственного способа бытия, обретая свободу быть иным, чем оно есть. Подобно кантовскому тюльпану, произрастающие в избытке части дерева отрезаны от оплодотворения не потому, что они бесплодны или оторваны от корня, но, напротив, потому, что изобилуют возможностями, несводимыми к их репродуктивной потенции, даже если эти возможности могут быть направлены на цели, пока неизвестные человеческому наблюдателю. Чуждая требованиям сохранения себя и рода, игривость дерева ставит в тупик телеологический учет природы до такой степени, что дерево буквально отступает к «стихийному царству» (Elementarreich), выбрасывает свои неиспользованные части обратно в неорганический мир и пренебрегает высшими целями плодоношения.

В своем тексте Шиллер переопределяет средневековое и ранненововременное понятие natura naturans («природа производящая», природа в активном смысле) как то, что мы могли бы назвать natura ludens, «природой играющей», растрачивающей себя, не реализующей свой потенциал, но упивающейся изобилием нереализуемых возможностей. Тем не менее Шиллер усложняет рассказ о двух свободах, когда резко прерывает взаимодействие между физической и эстетической игрой, утверждая, что для того, чтобы достичь эстетической пермутации такой бесполезной деятельности, необходимо совершить огромный скачок (Sprung). То, что предполагает этот скачок (и что отсутствует в физической игре природы), есть оценка «свободной формы», freien Form, посредством способности воображения[244]. Модерная переоценка формальной свободы происходит за счет ее материальной (или «физической») разновидности, отнесенной к нижнему ярусу излишнего в двухъярусной системе