Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

думы — Лука Ермилович Толмачев и господин Рыбников. Помещиков из Петровского уезда Сергей Сергеевич берется просить сам.

В кабинете стало тихо. Голубев поправил очки.

— Позвольте, Роман Сергеевич, — сказал он. — Я казначей в казначействе и вы в комиссию меня пихаете. У меня отчет за год не сведен, недоимки не разобраны, а из-за новой должности моя работа растянется еще на год. Зачем вы мне тягло это вешаете?

— Вешаю, потому что не на кого более. Отчет вы сведете, недоимки разберете, а книги будете вести так, как я скажу. Иначе через месяц у нас в уезде будет собранных денег с трех артелей и ни одной записи, кто именно и сколько сдал. Если не хотите этой тяготы, ищете себе замену достойную.

— Я землемер, — подал голос Ляпин. — Я, Роман Сергеевич, хлеб по бумаге знаю, а не по всходам. Что я в агрономии?

— Как и сказал — вы на посту временно. Как агронома пришлют, вы ему план уезда отдадите, и тогда свободны. А до той поры подписываете бумаги и ездите по полям с тем, что есть.

Толмачев усмехнулся в бороду.

— А я, стало быть, в лавке не нужен?

— Вы городской голова, Лука Ермилович. Вам в комиссии сидеть по должности, а не по охоте. Лавка без вас постоит. Да и разве у вас приказчика толкового не найдется? Ни в жизнь не поверю!

Рыбников ничего не сказал, только погладил бороду и посмотрел на папки Голубева.

— Жалованье будет? — спросил он наконец.

— Покуда нет, — сказал я. — На первых порах — никому. Как комиссия встанет на ноги, и книги пойдут, тогда и о жалованье скажем. Я вас не обманываю: месяц-другой придется поработать за совесть.

— За совесть, — повторил Рыбников так, будто пробовал слово на вкус.

— Временное — не значит ненастоящее, — заметил я. — Через месяц я каждому скажу, справляется он или нет. Кто справляется, останется и будет утвержден. Кто не справляется, уйдет тихо, и я не стану о том кричать. Но покуда место занято, работать надобно по-настоящему, иначе весь уезд увидит, что комиссия у нас лишь на бумаге.

Панфилов крякнул и подвинул к себе чернильницу.

— Ладно. Что первым делом?

Я удовлетворенно кивнул и сел ровнее. Вроде больше никто препираться не планировал.

— Надобно разослать по волостям приказ. В каждой волости собрать сход и выбрать временных глав в управы. Не назначить сверху, а выбрать: голова и писарь. И в приказе написать прямо, что голова временный, до утверждения комиссией, чтобы после никто не говорил, будто его обошли и посадили чужого.

— Мужик выберет того, кто горластее, — заметил Толмачев.

— Пусть горластее, лишь бы его волость слушала. Нам надобно, чтобы управа была своя, а не присланная. Присланного слушать не станут, а своего — станут, да еще и попрекнут, коли он не так дело повел.

Панфилов посмотрел на меня.

— Писать как?

— Пишите: «По указу его императорского величества и по распоряжению уездной комиссии…» Дальше я продиктую.

Писарь, Петр Петрович, придвинул лист, поднял перо, и в кабинете стало слышно, как оно заскрипело по листу. Я посмотрел на эти шесть лиц, из которых четверо, по совести, не понимали еще, зачем они тут сидят, и подумал, что вчерашняя речь на площади была самой легкой частью дела. Говорить умеет всякий. А вот заставить шестерых разных людей работать — это уже гораздо сложнее.

Приказ мы написали к полудню. Панфилов читал его вслух, писарь переписывал набело, Голубев смотрел в свой список и вздыхал, а Толмачев дважды поправлял слова, которые, по его мнению, мужик не поймет.

— «Незамедлительно» — это как? — спросил он. — Мужик подумает, что его в солдаты забирают.

— Пишите «не откладывая», — сказал я.

Потом я перевернул лист и начал диктовать второй, который был важнее первого.

— Как управы выберут глав и писаря, им надобно будет опросить всех бывших крепостных в волости. Каждого: и барщинного, и оброчного, и дворового, что у барина при доме остался. Спросить: что человек умеет, и в какую артель хочет пойти.

Голубев поднял голову от папок.

— Всех? У нас в уезде бывших крепостных, почитай, десять тысяч душ.

— Всех, — сказал я. — Иначе мы соберем артели наугад. Посадим в порт пахаря, а биндюжника на пашню отправим, и оба будут виноваты, когда не справятся с работой должно, а по сути вина — на нас, что вовремя не опросили.

— Кто опрашивать станет? — спросил Панфилов. — У меня на станах люди наперечет, и у них другой работы хватает.

— Волостные главы и писаря. Они же свои, они знают, кто в чем ухватист. Становые только возят бумаги и следят, чтобы опрос не затянули.

— Писарь у помещика под рукой, — сказал Толмачев. — В деревнях грамотных мало, и те — наперечет

— Эти сведения в первую голову для самого помещика важны. А то примет он артель под руку, а в ней люди к делу не способные от того, что он писаря зажал и их вслепую распределили, — ответил я главе города. — И еще момент. В каждом списке против всякого человека должна стоять его подпись или крест, коли неграмотен. Тогда мужик будет знать, что он записан, и придет спросить, коли в списке вышло не так.

Я взял чистый лист и начал чертить графы, чтобы все в кабинете видели, как будет выглядеть бумага.

— Пишем так. Волость, деревня, двор. Кто в доме: имя, отчество, лет сколько. Кто из них в крепости был и с какого дня свободен. Что умеет: пахать, косить, плотничать, печь класть, кузнечить, рыбу ловить, по воде ходить, скотину держать и так далее. Куда хочет: в артель к своему помещику, к соседнему, к купцу, в город на промысел. И место, где человеку удобнее работать, потому что иной и рад бы, да двор его за тридцать верст.

Петр Петрович писал быстро, перо у него ходило по тетради, а на краю листа он уже дорисовывал графы, будто проверял мою мысль своей.

— А ежели мужик не знает, чего хочет? — спросил Ляпин.

— Так и пишите: «не знает». Это тоже ответ. Потом управа посмотрит, в чем у него сноровка есть, и скажет, куда его звать.

— А ежели соврет? Скажет, что кузнец, а гвоздя