Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

— В холодной сей час сидит семнадцать душ, ваше благородие. Мужики больше из слободских, да из Ключей. Большинство пойманных пришлось отпустить, иначе не влезали. Сделали все, как вы велели — самых первых из слободских выпустили, остались лишь те, кого под утро взяли. Сарай у Игожина сгорел до основания, а кто поджигал, того не сыскали.

— Дворовые есть?

— Панкрат, что господину Мосолову служит, да Алешка из слуг господина Кулыгина. Первым Панкрата взяли.

Губин отставил кружку.

— Вот оно как. Тогда давай этого Панкрата первым и веди. Алешку держи, покуда не позову.

Панкрат вошел боком, будто в дверях было тесно, хотя шел один. Полушубок на нем был добротный, но уже помятый, при входе он шапку снял и оставил в караулке, и от этого голова у него казалась меньше, чем обычно. На скуле багровела ссадина, левый глаз заплыл.

— Садись, — сказал Губин.

— Постою, ваше благородие, если позволите.

— Как хочешь. Пятнадцать лет у Петра Ильича в передней, а ума не нажил, раз здесь оказался.

Панкрат не ответил.

— Зачем в питейный пошел?

— Барин послал.

— Зачем?

— Сказал: пойди, послушай, что мужики говорят. Чтобы нам, значит, в неведении не быть, ежели что затеваться начнет.

Губин кивнул, будто записывал в уме.

— Складно сказываешь. И я бы поверил, ежели бы не одно: мужики в один голос твердят, что про выкуп за всякую душу пошло от тебя. Ты им про младенца толковал. Про бабу, про старика. Кто тебе это в уста вложил?

— Я пересказывал то, что при мне говорено было, — сказал Панкрат, и голос у него остался ровным.

— При тебе. А кем? Уж не сам ли Петр Ильич тебе то сказывал? И другим велел передать, а?

Панкрат смотрел мимо капитана, в окно, за которым дворник скалывал лед у крыльца.

— Ты в дворовых пятнадцать лет служишь и знаешь, чем дело пахнет, — продолжил Губин, — а если нет, то я тебе сейчас объясню. Ночью толпа шла к дому Самарина, кричала «долой приезжего», хватала его за шубу. Это не пьяная драка у кабака. За это идут в Сибирь, и не на освоение, а на каторгу. Ты у меня одну ночь в холодной сидишь, а можешь и до конца жизни родных не увидать.

— Я человек подневольный, — все же разомкнул уста Панкрат.

— Подневольный, — повторил Губин. — Вот и скажи — кто тебе приказывал такое говорить?

Панкрат молчал. За стеной, в караулке, кто-то переступил с ноги на ногу и кашлянул.

— Барин твой ответ держать тоже будет, — сказал Губин уже тише. — Но против него слова ничьего нет, так он и вывернется. А ты сидеть будешь. Мне не ты нужен, мне нужно, чтобы бучу в уезде не поднимали. Вывернется твой барин, да потом брата твоего на то же подобьет, или сына, или еще кого из твоей родни. Вы — на каторгу, а он — лишь руки азартно потирать будет. Такой судьбы своей семье желаешь? Да? — Панкрат упрямо покрутил головой. — Скажешь правду и выйдешь сегодня. И барина можешь уже не бояться. Али забыл, что вчера сказано на площади было? Вы все теперь — свободные. Пусть и с долгом, но уже не подвластны барину, как раньше было. Можешь смело писать бумагу о переводе в артель, али к другому господину, коли он тебя примет. Но то, если сейчас запираться не будешь.

Панкрат перевел сомневающийся взгляд с окна на Губина и все же заговорил.

— Петр Ильич призвали меня в кабинет, — начал он медленно. — Велели, чтобы мужик зашумел. Сказали: пойдешь в питейный и скажешь, будто выкуп будет за каждую душу, за старика, за младенца. А как зашумят, то их разгонят.

— Так и сказали: разгонят?

— Не сомневались. Сказывали, казаки есть, разгонят.

— А для чего им это?

— Того не сказывали, ваше благородие. А я не спрашивал.

Губин откинулся на спинку стула и посмотрел на лист с фамилиями.

— Хорошо, — кивнул он. — Уже кое-что проясняется. Ладно, свободен.

Василий Емельянович велел Федоту увести Панкрата и привести Алешку. А сам подумал:

«Стало быть, слух решили помещики пустить, чтобы мужик зашумел. А потом давили бы: вот что реформа делает, мужика на бунт подбивает. Самыми хитрыми себя посчитали? Так и я, чай, не дурак».

Кулыгинский дворовый был моложе и мельче, в сером кафтане, и нижняя губа у него распухла так, что он говорил в сторону, будто через силу.

— Ты в питейном при Панкрате сидел, — начал Губин. — Что тебе велено было?

Алешка глянул на дверь, потом на капитана и сразу сдал, без запинки, будто ждал, что спросят.

— Афанасий Петрович велели при нем быть и поддакивать. Чтобы, значит, не один он был, а как бы от разных господ.

— Бумагу тебе барин читал?

— Не читал. На словах сказывали.

— И что сказывали?

— Что надобно, чтобы мужик зашумел. И что разгонят.

Губин помолчал, глядя на него.

— Иди. И передай Панкрату, что слово мое крепко. Не будете запираться, так и выйдете уже сегодня и родных своих увидите.

Когда увели и Алешку, Губин взял перо и записал на листе несколько строк своим мелким, косым почерком. Писал он долго, потому что останавливался и перечитывал написанное, будто искал слово, за которое потом не сможет зацепиться никто.

Федот вернулся сам, без напоминания, и остановился у притолоки.

— Что еще? — спросил Губин.

— Там это, ваше благородие. Старшие слуги приходили. От Мосолова дворецкий, да от Кулыгина старший лакей. Просили дворовых отпустить.

— А ты?

— Сказал, что не велено.

— Все верно сделал. Это все, или?..

— Теперь и сами господа пожаловали, — Федот помялся. — Оба. Стоят в сенях, шубы не снимают. Петр Ильич кричат.

Губин усмехнулся и поставил перо в стакан.

— Кричат, — усмехнулся он. — Ничего, в сенях холодно, покричит и перестанет. Держи их там. А как кричать перестанет, так зови первым Мосолова. Как войдет, в коридоре никого не держать и ко мне не пускать, хоть сам губернатор приедь.

Как Федот вышел, мужчина сел ровнее, придвинул лист и посмотрел на два крестика против Мосолова, потом на вопросительный знак против Кулыгина. И ничего менять или добавлять не стал.