Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

Мосолов встал тяжело, будто разом постарел. У двери он обернулся.

— Вы, Василий Емельянович, не исправник. Вы торгаш.

— Как скажете, — усмехнулся Губин, не поднимая головы от листа. — Только я торгую не своим, а вашим.

Половица под Мосоловым скрипнула еще раз, дверь хлопнула, и в сенях послышался его голос, короткий и злой.

Мужчина записал на листе: «Мосолов П. И. — взнос на комиссию, две тысячи двести, к среде, в казначейство». Потом посмотрел на написанное и подумал, что Самарин об этих деньгах непременно спросит, откуда они, и что врать ему не придется: все будет стоять в книге, черным по белому. Это было то, что он любил больше всего на свете: когда дело устроено так, что и с прибытком, и придраться не к чему.

Кулыгин вошел без шума. Шубу оставил в сенях, был в сюртуке, сухой, с приглаженными волосами, и в дверях поклонился так, будто вошел не в полицейский кабинет, а в чужую гостиную.

— Василий Емельянович, — поприветствовал он капитана. — Простите великодушно, что заставил вас ждать.

— Не заставили. Присаживайтесь, Афанасий Петрович.

Помещик сел на краешек кресла, не касаясь спинки, и положил руки на колени.

— Я по делу, которое само себя объясняет. Люди мои вчера были в питейном. Это я знаю. Алешка — дурак, я его не оправдываю.

— Алешка показал, что вы велели ему быть при Панкрате и поддакивать.

Кулыгин не изменился в лице. Только улыбка сделалась тоньше.

— Быть при Панкрате велел, это правда. Мосолов человек горячий, я боялся, что он без присмотру наговорит лишнего, и мужики поймут не так. Вот и послал своего, чтобы рядом был.

— А про то, что мужик должен зашуметь, вы ему говорили?

— Говорил, — согласился Кулыгин так же легко. — Говорил, что мужик нынче волнуется и что всякое слово теперь дорого стоит. Алешка мальчишка, он и перевернул по-своему.

Губин помолчал, глядя на него.

— Что ж, я вас услышал. Однако факт имеется: ваш дворовый сидел рядом с Панкратом, который слух дурной распускал, и поддакивал ему. Может статься, и вправду по глупости. Потому бумагу на вас я не пишу.

— Покорнейше благодарю, — Кулыгин поклонился.

— Благодарить не за что. Вы у меня на карандаше, Афанасий Петрович. В комиссию не войдете ни под каким видом. Ни как гласный, ни как проверяющий в соседние уезды. Не в наказание, а в предосторожность.

— Позвольте узнать, надолго?

— Покуда я не увижу, что в ваших землях реформа идет не хуже, чем в прочих. И смотреть я буду внимательнее, чем в прочих. А ежели в ваших землях начнется такая же ночь, как эта, я и ночное происшествие припомню, и про Алешку не забуду.

Кулыгин молчал. За окном проехали сани, и полозья скрипели, пока не затихли за углом.

— А ежели я, напротив, пособить возьмусь? — спросил он. — Деньгами, людьми. У меня в Саратове знакомства есть.

— Не надо, — сказал Губин.

— Отчего же? С Мосоловым, я слыхал, вы уговорились. Он вам пособил.

— Пособил, — согласился капитан. — И этого пока довольно. А вам я скажу то же, что сказал бы ему, коли б он спросил: не нужны мне ни деньги ваши, ни знакомства. Мне надо, чтобы у вас было тихо. Тихо будет, тогда и вспоминать будет нечего.

Кулыгин поднялся и одернул сюртук.

— Тихо будет, — пообещал он.

— Алешку с Панкратом отпущу к вечеру, — Губин взял перо. — Обоих. И помните, что они теперь свободные. Так что коли услышу, что вы своего Алешку пороть вздумали, то глаза закрывать на это не буду.

— Не сомневайтесь, Василий Емельянович, пороть не буду, — улыбнулся Кулыгин и встал, покидая кабинет.

Когда дверь за ним закрылась, Губин посидел немного, глядя на лист. Против фамилии Кулыгина стоял вопросительный знак, и капитан его не тронул. Мосолов злился, хлопал дверью и оттого был понятен. Этот же кланялся, соглашался и ушел с улыбкой, а сделает все по-своему, и не сегодня-завтра его люди опять окажутся там, где им быть не велено. Уж больно скользкий. Но если все же тихо сидеть будет, то уже большая польза от того для всего уезда. И главное — не придется самому Губину лишний раз отвлекаться на проделки Кулыгина.

Мужчина взял карандаш и под вопросительным знаком приписал: «В комиссии не держать. За сим смотреть». Потом придвинул чистый лист, обмакнул перо и начал писать так, чтобы и Мосолов не оказался под следствием, и Панкрат не пошел по каторжной статье, и в губернии бумага выглядела как надо. День только начинался.

* * *

Хвалынск

К десяти в кабинете Панфилова собрались семеро, и от этого в комнате стало тесно и жарко, как в бане. Я сидел во главе стола, положив перед собой вчерашний лист с нашими назначениями и придавив его печатью. По правую руку от меня устроился Толмачев, в сюртуке, но с шубой на плечах, потому что печь со вчерашнего вечера не топили и от оконного стекла тянуло холодом. Рядом с городским головой сидел Рыбников, гласный от думы, человек с длинной бородой и с манерами человека, привыкшего молчать на собраниях и говорить потом, наедине. Сам хозяин кабинета расположился слева от меня. Казначей Голубев, сухой старик в очках, принес с собой две папки и положил их на колени, будто пришел не заседать, а держать ответ.

Ляпин опоздал на десять минут. Вошел в снегу, с планом уезда под мышкой, снял шапку и остановился у порога.

— Виноват, господа. Мост через овраг разобрали, объезжал.

— Садитесь, — сказал я. — Больше ждать некого.

Писарь пристроился в углу за маленьким столиком, разложил лист и посмотрел на меня, как смотрят на человека, который сейчас скажет, сколько будет работы.

— Господа, — начал я. — Комиссия по крестьянским делам Хвалынского уезда учреждена. Покуда временно, до утверждения из Саратова, и я не стану спрашивать, кто из вас хочет в ней сидеть, а кто нет. Указ есть, и исполнять его надобно. Но я скажу вам, кто чем будет занят, чтобы после не было разговоров, будто я кого-то поставил втихую.

Я взял лист и принялся зачитывать.

— Председатель — Сергей Сергеевич Панфилов, как представитель государства по месту. Казначей — господин Голубев. Агроном — господин Ляпин, пока из Саратова не пришлют настоящего. Гласные от